битум

Все проблемы растут ногами из детства. Самая значительная в жизни проблема Чжисока растет с ним бок о бок, и по прошествии лет все только еще больше запутывается. Чжисок сам себя едва ли осознает, когда появляется Чихо, зато отчетливо помнит момент, когда маленькая — меньше даже, чем его собственная — ручка крепко сжалась вокруг его пальцев. Будто брат уже все понимает и таким образом пытается сказать ему, что с этого момента, теперь и навсегда, будет рядом. Сердце маленького Чжисока почти разрывается от нежности и любви, переполняющих его, еще не готовое к настолько сильным по своей разрушительности чувствам. Он боится сжать свою ладонь в ответ, но и отпустить уже больше не может. Чихо совсем крошечный в руках их матери, почти что котенок, - и такой же беспомощный. Он много и часто спит, почти не плачет и пока что не умеет ничего делать самостоятельно. Смешной, когда хмурится или пытается чихнуть. И очень хрупкий на вид — Чжисоку всегда страшно, что мама однажды просто раздавит Чихо во время очередных объятий. Чжисок наблюдает за тем, как брат растягивает губы в беззубой улыбке, и для себя решает, что станет ему опорой, самым лучшим хеном на свете. Что-то бескрайне теплое селится у него в груди. И что-то темное селится в нем. Чихо растет послушным, прекрасным ребенком своих родителей; и просто невыносимым упрямцем, гордым до отвращения младшим братом. Рушит все мечты Чжисока быть для него лучшим своей независимостью. Чихо растет: учится ходить и говорить, самостоятельно держать ложку у рта, не расплескивая по столу свою кашицу, и перестает нуждаться в чужой заботе. В его, Чжисока, заботе. В последствии самое частое, что он от Чихо слышит на любые проявления заботы и альтруизма, это "я справлюсь сам". — Чихо, пазл такой большой и сложный, давай помогу. — Я справлюсь сам. — Чихо, твой пакет с продуктами тяжелый, я тебе помогу. — Я справлюсь сам. — Чихо, хочешь, я помогу тебе с домашним заданием? — Я справлюсь сам. Я справлюсь сам. Я сам. Я — сам. Все попытки Чжисока быть хоть сколько-нибудь причастным к жизни брата всегда разбиваются о его чертово "я — сам", где он четко определяет эту черту своей самостоятельности, за которую никому не получается переступить; грань, за которой он — сам по себе, а все остальные отдельно. Возможно, неосознанно, но брат не признает авторитет своего старшего, и Чжисок злится, выходит из себя, и часто мать по возвращении домой находит их крепко сцепившимися друг с другом в очередной ссоре, неизменно выливающейся в драку. Инициатор всегда — Чжисок. Он бьет наотмашь и с остервенением, вкладывая в удары весь гнев, которому подвержен. Чихо же в ответ не бьет никогда — только защищается. Мать ругается, и не может понять, что движет старшим сыном в такие моменты: когда Чихо только появился на свет, Чжисок казался счастливей всех остальных в семье и подолгу не отходил от колыбели брата, разглядывая его своими круглыми любопытными глазами. Чем больше лет им становится, тем больше все запутывается, становясь совсем невыносимым. Чихо не просто растет и развивается, он становится словно старше всех своих сверстников — и Чжисока тоже; не на года — на пару-тройку жизней. Об этом говорят его поведение, способ мышления. И слишком взрослый и понимающий взгляд, который тяжело выдержать, когда он смотрит вроде бы глаза в глаза, а на деле куда-то сквозь: брови сведены к переносице, и сам он выглядит бесконечно уставшим, будто познал устройство мира и счел его отборным дерьмом. Он выглядит словно маленький бог. Взращенный в домашних условиях. Чжисок не завидует — он восхищается. Только детская обида, небольшое черное пятно злости на сердце, иногда расползается, не давая здраво мыслить. В их взаимоотношениях изначально была задана неверная расстановка, и это он, Чжисок, всегда снискал одобрения своего — ха! — младшего брата, нуждался в его благосклонности. Пропасть между ними растет пропорционально годам, которые они проводят вместе, и Чихо все больше кажется Чжисоку недосягаемым — ну точно божество. Вот, смотрите: те же плоть и кровь, и если коснуться чиховой руки, обхватить его запястье, можно почувствовать, как под тонкой кожей скорыми толчками бьется пульс; если лезвием канцелярского ножа распороть ему кожу чуть повыше, из раны незамедлительно проступят алые капли с привкусом железа. А все равно есть в нем что-то возвышенное. Октябрь не холодный и не теплый, он просто уныл своими серыми пейзажами за окном и ничего, кроме разочарования, не приносит. Чихо все чаще пропадает куда-то ночами; Чжисок все чаще не чувствует себя в порядке. Хотя решительно не понимает, в чем конкретно его проблема. Хуже всего, конечно, смотреться в зеркало — и узнавать в своих собственных родные чужие черты. Хочется не быть похожим на Чихо, тень которого преследует его даже наедине с самим собой (или правильней считать, что Чихо похож на него? в сущности, это не имеет значения), когда на самом деле того нет дома. Отражение неприветливо скалится в зеркале чужим акульим оскалом и иногда говорит не его интонациями. И только если долго всматриваться в глаза напротив, можно снова начать себя узнавать: навязчивый образ брата постепенно, словно бы с неохотой, исчезает. Слишком разные взгляды и посыл в них. В тот вечер Чихо возвращается домой не слишком поздно. Чжисок как раз выходит из ванной, измотанный разглядыванием собственного отражения в висящем над раковиной зеркале, и они сталкиваются в узком проеме коридора. Практически врезаются друг в друга — настолько близко оказываются, что Чжисок может даже в темноте разглядеть лицо брата в мельчайших подробностях, хотя и без этого может воспроизвести у себя в голове его образ до мельчайших подробностей. Он улавливает исходящий от кожи Чихо запах алкоголя. И женщины. Последнее почему-то злит больше всего, но природу этой злости Чжисок не понимает. Или отказывается принимать. Наверное, в его выражении лица неуловимо что-то проскальзывает, что-то такое, что заставляет Чихо отвести взгляд, почувствовать себя виноватым, хотя ему давно не пятнадцать. Чжисок ничего не говорит, только слегка толкается плечом в плечо Чихо, когда проходит мимо, чтобы уйти к себе в комнату. На периферии мелькает мысль, пугающая, и он крутит ее в голове так и эдак, пытаясь обличить в другую, более приемлемую форму, но нормальней она не становится. Тело его бога пачкали руки чужой женщины. Временами Чихо все еще берет его за руку — Чжисок держит изящную, в отличие от собственной, ладонь брата, опасаясь, как и в детстве, сжать сильней, чем требуется и только тогда обретает душевное равновесие, перестает метаться и мучиться, находится в покое. От Чихо исходит приятное тепло, Чжисок позволяет себе ненадолго прикрыть глаза и только чувствовать. Это происходит в середине ноября, после недель холодов, когда возвращается последнее в уже уходящем году тепло. За окном моросит чуть теплый дождь, и монотонный стук капель о стекло и карниз мешают Чжисоку уснуть. Или ему нравится убеждать себя, что это является причиной его бессонницы, которой он мучается больше недели. Когда как на самом деле причина в никуда не девавшейся злости на Чихо. Она жрет его изнутри, как паразит, и за счет этого растет и продлевает себе жизнь. В детстве было проще, когда можно было дать ей волю в драке под предлогом "ты меня не уважаешь". Затеять это сейчас кажется дикостью. Но она жрет его, питается его человечностью, растет и больше в нем не умещается. Чихо остается дома, и ночью Чжисок проскальзывает к нему в комнату почти бесшумно. Тот спит в своей постели, как всегда на животе, подложив руки под подушку, такой беспомощный в своем сонном оцепенении. Чжисок этим бессовестно пользуется. Когда Чихо просыпается и осознает происходящее, он практически не сопротивляется, принимает все как данность. В каждом движении Чжисока — вся его обида, копившаяся долгие годы, и ни тени братской любви. Чжисок не знает милостивых богов, но Чихо — самый жестокий из всех существующих; и каждое к нему прикосновение — это удар плетью в наказание за его тиранию. Чихо не сопротивляется, даже когда все оборачивается катастрофой — чувствует со своей стороны ответственность за чжисоково поведение. Позже, когда Чжисок уже лежит в собственной постели, бездумно рассматривая потолок в своей комнате, он не замечает слезы, скатившейся от уголка глаза к виску. Слушает, как за стеной скрипит кровать брата, как разносится по тишине дома звук шагов, и вот Чихо уже стоит перед ним. Укутанный в одно лишь свое одеяло, придерживаемое тонкой рукой, чтобы не сползло с плеч. Бьющего в окно света уличного фонаря достаточно, чтобы четко видеть в ночном мраке. И кожа Чихо в этом свете кажется голубой, почти прозрачной. Его лицо непроницаемо, словно прикрепленная намертво фарфоровая маска, и не разобрать по ее выражению о чем думает Чихо. Это застывшее выражение - отталкивающее и даже пугающее, но Чжисок все равно находит что-то трогательное и красивое — возможно то, какой, несмотря на непроницаемость лица, беззащитной кажется сама поза брата; то, как он удерживает все норовящее куда-то уползти одеяло, или то, как липнут ко взмокшим лбу и щекам отросшие вытравленные в белый пряди челки. Чихо присаживается на край постели Чжисока с максимальной аккуратностью, но гримаса боли на долю секунды заставляет фарфоровую маску изойти трещинами. Чжисоку делается невыносимо от вида брата и бесконечно тошно от осознания собственного поступка. Он ожидает проклятий и угроз, может быть, даже ждет их — это бы заглушило скребущую в нем совесть, напомнившую о себе слишком поздно. Но Чихо наклоняется к его левому виску, целует теплыми сухими губами там, где влажно блестит след слезы, шепчет тихое "я тебя прощаю". И это, ей-богу, хуже всех злых и горьких "ненавижу!" и "за что?". Если бы Чжисок мог, он бы вскрылся этими словами, вывернулся бы наизнанку. Он даже не в состоянии молить Чихо о прощении, потому что считает себя его недостойным, а Чихо поступает с ним так. Несправедливо — думает Чжисок, пытавшийся окрасить брата своей злостью в черную грязь и в итоге ставший сам грязным больше прежнего. И Чихо, всепрощающий и взваливающий на себя часть ответственности за грехи Чжисока, на его фоне кажется еще лучше, чем есть, — воистину божество. Чжисок бы припал к его ногам, иступлено бы целовал и гладил, благодарил бы за милость, но он считает себя теперь не имеющим право на любое прикосновение к брату. И уж тем более никаких прав на прощение. Чихо снова повторяет, что прощает Чжисока и что не держит на него зла, и так же тихо, как пришел, уходит. А утром, за завтраком, ведет себя как обычно, будто ничего не произошло. И Чжисок снова злится, потому что его должны ненавидеть, проклинать и не желать больше никогда сидеть с ним за одним столом и делить одну пищу. Потому Чжисок снова приходит, спустя несколько ночей, в спальню Чихо — теперь тот еще не спит, но даже не пытается оказывать брату сопротивление. Он думает о Чжисоке как о монстре, которого взрастил сам, и принимает его в свои объятия покорно, даже гладит по загривку осторожно, словно бы пытается усмирить дикого зверя. Чжисок вгрызается в голубой фарфор кожи на изгибе плеча Чихо, царапает отросшими ногтями светлые бедра — делает так больно, лишь бы Чихо прекратил быть ласков в своем прощении. Только Чихо все равно делает самое жестокое из всего, что мог бы: — Я люблю тебя. И тянется губами к чжисоковым. Чжисок худший старший брат. Чихо — жесточайший, из всех ныне существующих, бог. Наверное, они друг друга стоят.