Неправильность

      Александр Гидеон Лайтвуд живет моментами. Яркими, незабываемыми, ценными настолько же, насколь и редкими. Поэтому он может пересчитать их по пальцам и хранит в самой глубине своего сердца.       Алеку Лайтвуду было двадцать, когда он начал окончательно тонуть в серой вязкости собственной жизни, ярких моментов не случалось вот уже лет этак шесть, после того, как он так постыдно влюбился в своего парабатая, ему было двадцать, когда ему казалось, что жизнь его семьи рушится. А его семья — это все для него. Ему было двадцать, когда в Институт прибыла Лидия Бранвелл, и все те же двадцать, когда он женился на ней. Потому, что так правильно и честно. Эпитет «нужно» Лайтвуд старается не употреблять даже спустя столько лет, пусть воспоминания и несколько размыты, он все равно заставляет себя забыть о том, что он не любит свою супругу. Добрую, нежную, упрямую, правильную. Правильную настолько, что почти тошнит.       Алек Лайтвуд не может дышать из-за противного кома, стоящего в горле. Потому, что он сам неправильный, вся его жизнь неправильная. Он не знает почему. Еще одно яркое пятно в бесконечной череде неправильных лет — это поездка с Лидией в Буэнос-Айрэс, где они усыновили малыша Рафаэля.       Двадцать три, двадцать пять, тридцать — его жизнь идет по намеченному плану, в ней просто нет точек, за которые может зацепиться память. Молодой глава института увязает в этих серых буднях и иррациональном ощущении неправильности, толком и не запоминая их, будто он проживает не свою жизнь. Увязает настолько, что серая давящая масса, кажется, вот-вот сомкнется над его головой, и даже присутствие сына-подростка уже не глоток свежего воздуха.       Все меняется, когда Алеку тридцать четыре. Ему чертовы тридцать четыре года, когда его жизнь взрывается ярким пятном по имени Магнус Бейн. Верховный маг Лондона врывается в институт невообразимо вовремя, потому что Рафаэль лежит на кушетке, истекая кровью, пока над ним уже несколько часов во всех смыслах колдует Катарина Лосс. Алек, и так страдающий от невозможности дышать нормально, потому что его сын кричит от боли, видя его, задыхается вовсе. И не знает почему. Но сердце бьется так, что вот-вот проломит клетку ребер, от одного взгляда, от одного вдоха: маг пахнет потрясающе, сандалом и чем-то еще сладковатым. Это будоражит разум молодого Лайтвуда, в этом чувствуется что-то невообразимо знакомое и… родное? Это странно от слова «очень», ведь он не помнит даже любимые духи своей супруги, почему такая реакция на пришлого мага?       Но магу не до него, отстранив ослабевшую подругу, он тут же приступает к работе. В его кошачьих движениях есть что-то неуловимо знакомое, и это «что-то» болезненно ноет под ребрами, и ему стоит больших трудов держаться на расстоянии во время лечения сына, чтобы не подойти ближе, чтобы не… что? Лайтвуд содрогается от тех мыслей, что копошатся на периферии сознания. И приходит от них в откровенный ужас, когда спустя много часов рефлекторно ловит обессиленного мага, у которого просто подкосились ноги. Потому что хочется обнять, прижать к себе и никогда не отпускать. Хочется целовать до потери сознания: его, своего — неважно. — Спасибо, — голос мага звучит слабо, он избегает взгляда инквизитора и на мгновение крепко сжимает чужую ладонь. Есть в этом жесте что-то слишком отчаянное, но Алек сконцентрирован на том, чтобы заставить себя дышать, потому что сердце заходится в клетке ребер, словно сумасшедшее.       Он усилием заставляет себя кивнуть и проводить мага до ближайшего диванчика. Затем приносит Бейну воды и наконец пересекается с ним взглядом. И сердце замирает. Болезненно сжимается. Потому что на него смотрят янтарные кошачьи глаза. Слишком родные, слишком знакомые, слишком усталые, слишком… просто слишком! Настолько, что кончики пальцев зудят от желания мягко коснуться и провести по теням, залегшим под глазами, скользнуть по скуле, ощутив бархат кожи, и, склонившись, коснуться губами губ. Сейчас немного потрескавшиеся и сухие, они все равно казались нежными и чувственными, они манили к себе. Дыхание сбилось. И Алек заставил себя проглотить рвущийся с губ вопрос: «Кто ты? Кто ты мне?!». Убедившись, что маг в порядке, молодой глава института покинул его, чтобы до вечера не покидать своего кабинета.       Вот только маг совсем не собирается покидать его жизнь. Оно и понятно, он заключает с Институтом контракт на оказание услуг и совсем скоро вливается в жизнь нефилимов, словно всегда был ее частью. Он пьет кофе с Иззи, обнимается с Клэри, без последствий издевается над Джейсом, ведет светские разговоры с Маризой, с Лидией держится холодно и отстраненно, но все никак не может отлипнуть от Рафаэля. Впрочем, это более чем понятно. Наверное. Алек не уверен. Вообще ни в чем не уверен. Кроме своей болезненной, иррациональной тяги к чертовому магу, которая достигает своего апогея, когда сорвавшийся к ним в очередной раз посреди ночи Бейн заявляется с полусонным малышом на руках. Мальчику лет шесть, и он дремлет на руках отца, положив голову ему на плечо. И Алек задается вопросом, что заставляет Магнуса каждый раз нестись к ним очертя голову, забыв о сне собственного малыша, потому что это позволяет не задаваться вопросом, отчего же его, Алека, сердце затопило щемящей нежностью при виде этого малыша. Маленького, теплого, родного… Эти мысли странные. Как и то, с какой нежностью Мариз перенимает у Магнуса его ношу, позволяя магу заняться делами. Ощущение невообразимой правильности происходящего бьет по оголенным нервам, но Алек старается не замечать этого.       Как старается не замечать и того, что Рафаэль в доме мага проводит времени больше, чем в институте, кажется, дай ему волю и он вовсе переберется в лофт в Бруклине. Алек там никогда не был, насколько он помнит, но при одной мысли об этом месте сердце вновь скачет. Может, ему стоит провериться у безмолвных братьев? Все это явно ненормально.       Как ненормально и то, что нефилимы обращаются за помощью к демону, но у этой скотины есть то, что им нужно. Очень нужно. Потому что им не нужна очередная война.       Демон требует стандартную для них плату, воспоминания:       — Мне нужны воспоминания о вашей самой сокровенной тайне, — мурлычет житель Эдома, смотря на поджавшую губы Лидию. — Она у вас одна на всех.       Алек поднимает брови, наблюдая, как тушуются находящиеся в комнате Лидия, Иззи, Джейс и Рафаэль, а Магнус бледнеет. И желудок Лайтвуда завязывается узлом от противного предчувствия, которое оправдывается полностью, стоит Лидии кивнуть. Потому, что вот он видит себя, лежащего на койке в лазарете института. Израненного и бледного как мел. В комнате тишина, напряженная, густая, непробиваемая. Рафаэлю лет двенадцать, и он едва удерживается от слез, в то время как Мариз прижимает к себе младенца, судя по всему, Макса. В центре комнаты сияет пентаграмма, в центре которой сидит усмехающийся демон, Магнус, стоящий возле него, выглядит пришибленным, будто его ударили под дых.       — Ты хочешь его воспоминания о главной его любви? — губы Бейна деревянные и не слушаются.       — Да, я хочу его воспоминания о тебе, сын Асмодея, ты правильно меня понял. Они такие вкусные, насыщенные, достойная плата за его жизнь.       — Но… это почти тринадцать лет! — Иззи вспыхивает, поддается к демону, но осекается, когда Магнус выдыхает:       — Я согласен.       — Что?! Ты сошел с ума?! Даже если он выживет, у него в голове будет дыра, которая сведет его с ума! — Изабелль почти кидается на мага, вот только Магнус, кажется, все уже решил.       — Я создам ему новые воспоминания. Сотворю ему новую жизнь, в которой никогда не появлялся, — он смотрит на Лидию, и та понимает его без слов, напряженно кивает, гладя по волосам Рафаэля, необычайно серьезного и сжимающего ладонь женщины. — У него будет красавица жена и сын. Рафаэль…       — Я понимаю, — мальчик смело кивает. — Мы проследим за ним, я обещаю.       — Я верю в тебя, Раф… — затем он поворачивается к демону и вновь выдыхает: — Действуй.       Воспоминание прерывается, и Алек первый разрывает круг, чтобы быстро направиться прочь, не слушая окликов. В голове пусто. Словно картина мира наконец сложилась, и на этом все. Вот только осознание того, что вся его жизнь придумана, бьет по нервам. Бьет долго и упорно. День, может, два, Алек не следит за временем, за фальшивые годы жизни привык не следить за ним. Он не силится вспомнить, потому что знает, что не получится, он не хочет по крупицам собирать прошлое, потому что знает, что это не его жизнь. Это жизнь того Алека Лайтвуда, который умирал там, в лазарете, и, судя по всему, все-таки умер. И вроде бы вот она правда, но легче не становится. Алек старается ни с кем не пересекаться, ни с кем не говорить на эту тему, но самому себе может признаться, что сердце по-прежнему замирает при виде Бейна, которого он мимолетом видит в коридорах института. Глупого, отчаянного, родного… Алек качает головой, отгоняя то ли чужие, то ли уже свои мысли и чувства. Вот только ноги уже принесли его на порог бруклинского лофта. И не остается ничего, кроме как позвонить и дождаться, пока ему откроют.       Пропуская его в квартиру, Магнус выглядит еще более усталым, несчастным и счастливым одновременно. Он в таком же раздрае, и у Алека щемит в груди, и он уже не может сдержаться, гладит мага по щеке, и тот обреченно прикрывает глаза, чтобы затем отчаянно зажмуриться и накрыть чужую ладонь своей, шепнуть:       — Прости, Александр… Я украл у тебя твою жизнь. Дважды… И я не могу вернуть… — Алек не дослушивает его и касается губами губ, отчаянно и порывисто поцеловав мага, и губы его такие, как он и ожидает: нежные и податливые, чувственные и идеально подходящие для его, Лайтвуда, губ. А может, помнил?.. Алек не знает. Не хочет знать. Хочет только целовать до потери пульса, и он целует, наконец ощущая правильность своей жизни впервые за долгие прожитые и непрожитые годы. А оторвавшись от губ, утыкается лбом в чужой лоб, тихо выдохнув:       — Пусть ты не можешь вернуть мне мою жизнь, никто не помешает нам выстроить новую. Тем более, опыт у меня уже есть.