Холодно

      Холодно…       Сегодня было необычайно холодно. Холод вышивал на её коже неприятные мурашки, заставляя часто и мелко дрожать. Сквозь наивно незакрытое шторами окно проникал тусклый, какой-то болезненно-желтый, но от того не менее нежный лунный свет, который застыл в одном месте, иногда пропадая из-за кустистых, огромных туч, оставляя золотоволосую особу в одиночестве, но непременно появлялся вновь, безмолвно поддерживая её. Замерзая вместе с ней, так же дрожа тонкой полоской где-то на полу.       Сегодня было до неприятности тихо. Слишком тихо и непривычно для неё. Она привыкла слышать хоть что-либо. От мерного стука стрелок часов, до обычного стука собственного сердца. Но часы не отмеривали время, валяясь где-то на мусорке от того, что синий, наглый, но не менее любимый кот, случайно задел его своим пушистым хвостом.       А сердце стучало очень тихо, медленно, будто бы с огромной неохотой, так, словно оно покрылось морозной корочкой, которая, хоть и с красивыми узорами, но замедляет сердце, заставляет делать амплитуду ударов меньше и звук тише. Заставляет медленно умирать.       Чтобы его услышать, не хватало даже той тишины, во время которой можно было бы услышать красивый звон крыльев маленького, мерзкого комара. Потому что тогда появлялся другой звон- звон в ушах. Противный, ужасный, будто кто-то нагло звонит в дверь. Пытается докричаться до тебя, будто ты лежишь на дне очень глубокого озера, но через толщу воды всё равно пробивается отчаянный крик. Люси вскакивает, ей от долгого сидения в тишине кажется, что её кто-то зовет. Тихим, противно-скрипучим голосом. Оглядывается, а потом снова падает на подушку, устало вздыхая и прикрывая глаза.       Сегодня совсем не спалось.       Это был не страх. Тени в углах не превращались в ужасающие фигуры, очертания мебели не напоминали монстров, а шторы- призраков. На самом деле, вообще ничего никого не напоминало. Потому что этого всего не было.       Перед глазами стояла тьма.       Блондинка как-то надломлено хмыкнула, было такое ощущение, что это был её последний выдох. И всё. Её тело замерло, руки безвольно лежали где-то по бокам, в позе, будто она прямо сейчас собиралась делать снежного ангела на белых простынях, но замерла. Окоченела, наверное. Рук она совсем не чувствовала. Будто ей обрубили их. А из тела вытекает вовсе не кровь. Кровь же пугает.       Но это же не страх, черт побери!       Из неё вытекает тепло. Тихо, мерно, без гула в ушах и без черных мушек перед глазами. Тьма вокруг просто поглощает оставшееся в ней после встречи с Нацу тепло. Люси срочно нужна новая встреча. Ей нужна новая доза тепла, будто наркотик. На который она подсела, даже не ведая того.        Настоящее, человеческое тепло. Не то, которое можно получить всего лишь обмотавшись одеялом. Человеческое тепло, которое они обычно дарят при мимолетных взглядах, неаккуратных касаниях, ярких, солнечных улыбках. При обычном разговоре, при беспокойстве, при нахождении рядом. При помощи.       Всё же надо попытаться лечь спать, от чего-то подумалось Хартфилии. Хоть веки нещадно жгло, они сами закрывались без тепла, без сил, сон не шел. Наверное, она уже пересчитала всех овечек в мире.       А сколько вообще овечек в мире?..       Глупые вопросы лезут в голову, ненадолго отпугивая холодную тьму, тишину, которая просто ненавидит глупость. Не хочет запачкать свои темные цвета в что-нибудь поярче.       За окном кто-то громко вскрикивает. Хартфилия невольно вздрагивает, рука дергается, а глаза от неожиданности распахиваются. Тьма полностью пропадает, перед глазами очертания комнаты, а кто-то продолжает кричать и ей от чего-то кажется, что это зовут её. Но на улице уже тихо.       Это действительно разорвало тонкую пелену сна, которая успела на ней осесть вместе с пылью, витающей в воздухе, вырисовывая странные пируэты, словно их кто-то видит.       В этом доме настолько всё хорошо слышно, что она слышит, как у соседки звенит кукушка, оповещая про новый день.       Теперь Нацу точно не придет. Он всегда приходил до двенадцати. Сердце от чего-то стучит тринадцать громких ударов, а потом всё так же замолкает, будто останавливается, прислушивается к тишине.       А тишина в ответ тоже лишь молчит.       Не хочет запачкаться кровью.       В голове полный сумбур, мысли толкаются друг об друга. Как в бильярде. Кий — тишина, что дает вдоволь места мыслям, которая толкает их к движению, а мысли- это шары. Они толкают друг друга, каждый раз загоняя кого-то в угол, возможно, отбивая друг от друга мелкие кусочки- настолько сильным был удар.       Но в конце концов, всё встает на свои места. Слегка подрагивающие, ни то от холода, ни то от напряжения, пальцы, спокойно ложатся на постель, начиная напоминать звезду, хотя до этого были похожи на паука. Огромного паука, что плел паутину из чистых волос.       От громкого звука даже не вздрагивает. Не потому что плевать, а потому что тело и так бьет холодная дрожь. Она знает кто пришел. Но не знает почему так поздно. Почему опоздал. Почему он не прогнал эту чертову тьму раньше, когда корка ещё не полностью покрыла сердце?!       Она успела полностью замерзнуть. До кончиков пальцев. Хотя нет. Они мерзнут первые, блуждая по холодным, лакированным стенкам кровати, пытаясь нащупать паучьими лапками какую-нибудь шероховатость, но там нету ни единой вмятины. Она замерзла до самого сердца. Или всё же оно мерзнет первым? Сложно определиться, когда уже не помнишь ничего, кроме льда и мороза. И его тепла.       Зачем она его ждет, зачем мерзнет? Непонимание самой себя как всегда приходит неожиданно. Оно накрывает с головой, как если бы накрыло одеяло, когда ты прячешься под ним от монстров.       Замирает, пытается укротить свою дрожь, то ли нервную, то ли от холода. Она ничего не знает, ничего не чувствует. Не чувствует ничего, кроме льда. И не знает ничего, помимо того, что скоро всё будет в порядке.       Тепло блуждает где-то близко, будто боясь подойти к такому холодному существу. Боится заразиться, это она может сказать со девяносто девяти процентной уверенностью. Один процент она всё же отдает неловкости.       Когда Нацу приходил, она всегда притворялась спящей. Это стало чуть ли не привычкой. Всегда молчала, не реагируя ни на что, не реагируя на теплые объятья, от которых по телу проходилась сильная дрожь.       Потому что она всегда мерзла без него. Даже если она укутывалась в свое самое теплое одеяло, она чувствовала холод. Ведь одеялом сердце не укроешь.       Ей просто нужен перерыв.       Сегодня ей хочется сделать что-нибудь. Показать, что не спит, самой обнять Нацу, прислониться спиной к нему. Оплести его руками и ногами, словно мартышка, улыбнуться, робко, нежно, без намека на юмор. И уснуть. Наконец-то уснуть одновременно с ним, а не ждать, пока его дыхание успокоится, когда грудь начнет мерно вздыматься после, скорее всего, быстрого бега.       Слышит аккуратные шаги, Драгнил боялся её разбудить, ступая так мягко, как только мог. Глупенький, от чего-то думается Люси, невозможно разбудить того, кто не спит.       Эта мысль мелькает и тут же сгорает в тепле, превращаясь в сероватый пепел. Она чувствует крепкие объятья, еле сдерживается от того, чтобы не вздохнуть счастливо, с наслаждением, сдерживается от того, чтобы начать мурлыкать.       Эта игра в «Кошки-мышки» её порядком уже раздражает, но она сама понимает, что продолжает её сама, каждый раз увиливает от доброго, мягкого кота, который ни чуть не хочет её съесть. Просто, наверное, боится.       Вот только чего- непонятно. Может, такого огромного счастья, что бродит рядом?       Мысли снова обрываются на половине, когда она слышит, как он бурчит. С каким-то трепетом, лаской, ни капли злости.  — Боги, опять она скинула это чертово одеяло, — он аккуратно распускает цветок объятий, встает и с тихим шелестом поднимает теплое одеяло. Накрывает её им, и сам ложится под него, снова обнимая её так, как она любит- просовывая ей под голову свою руку, а второй обнимая её за плечи. Она чувствует теперь себя абсолютно счастливой. Будто полной. Теплой. Лёд начал медленно испаряться. Жаль, что он всегда уходит временно.  — Ничего не могу с собой поделать, почему мне без неё так холодно? — слова бессвязные, будто он отвечает на свои вопросы в голове, а сердце Люси полностью оттаивает, возобновляя свою работу и ускоряется- пытается догнать то, что упустило. Сегодня Нацу почему-то более разговорчив, чем обычно. Хотя, можно ли посчитать за разговорчивость беседу со «спящим» человеком?       Это ускоряет не только её сердце, но и тело. Энергию, которую она получает от него, она превращает в работу. Любовь, по её мнению- физика, а не химия. А может и всё вместе?..       Она мягко открывает глаза, быстро переворачивается, чтобы он не успел ничего сделать и тоже обнимает его. Обнимает так, как хотела: сильно, пылко, вжимаясь всем телом в его, пытаясь стать одним целым, будто пытаясь окутать свое сердце его руками, как до этого пыталась окутать этот надоедливый орган одеялом. В этот раз, наконец таки, удачно.       Слышит какой-то потерянный вздох, чувствует его нервную дрожь, зарывается в складки одежды, которую он никогда не снимает, своим носом. Наверняка боится, что что-нибудь забудет в её квартире, выдавая себя. Ну, теперь он так же, как и она, ничего не боится. Наверное, всё же мелькает сомнение в её голове.  — Ты сегодня поздно пришел, — наигранно-обиженно говорит она, улыбаясь. Нежно, счастливо, так, как хотела. Не шутит. Она слышит, как он снова вздыхает, но не отстраняется и сердце начинает биться чаще, словно пытаясь азбукой Морзе что-то рассказать ему.       Это ли не счастье, тихо говорит оно.       Нацу ласково проводит по её волосам и тоже усмехается, будто не он сейчас открыл для себя тайну того, что она не спит. Слишком легко, непринужденно. Вся тяжесть куда-то испаряется. Наверное, тьма забрала её, когда уходила прочь. Здесь слишком много света. Света его души.       Он знает, что им обоим это нужно. Знает и уже давно принял. Хотя, он наверняка знал и то, что она не спит. Они оба притворялись непонятно зачем, непонятно для кого. Возможно, для самих себя? Глупцы.  — Ну, ты тоже не очень спешила, Люси, — девушка всей душой ощущает его улыбку, понимает что они оба ошибались. Но они ведь люди, в конце-концов. Разве людям не присуще ошибаться? Главное- признать свои ошибки. Хартфилия чувствует, как он зарывается пальцами в её волосы где-то на затылке, как это делала она до него, нежно целует её в макушку, мягко улыбаясь, и как он сжимает её в объятьях ещё сильнее, будто пытаясь согреться. И согреть её.  — Прости, — Люси тихо выдыхает, признает свою ошибку, чувствует, как комнату наполняет так необходимое ей тепло.       Да, это- счастье.  — И ты меня… тоже прости, — счастливо произносит Драгнил, в последний раз проводя своим носом по её макушке и засыпая с легкой улыбкой на лице.       Сон приходит неохотно, но быстро, словно спешил заполнить пустоту, которая окружила её кровать после того, как заснул Нацу. Наверняка не хотел портить такой момент, как этот, но все равно сделал это. Кто знает их, этих странных вещей…?       Луна скрылась за тучами. Теперь она сама со своим безмолвием.