1000 и одна ночь в замке с вампирами

      Округлое лицо, усыпанное едва заметными снежинками веснушек. Щеки укрыл теплым полотном румянец, оттеняющий привычную бледность фарфоровой кожи. Мягкие русые волосы упали на лоб. Сухие губы, изрезанные паутинкой легких царапин, чуть разомкнулись, жадно глотая воздух. Пушистые длинные ресницы трепещут, когда, зажмурив глаза, парень на выдохе произносит всего одно имя. Страстно и нежно одновременно.       Парень полулежал на кровати, прикрыв обнаженную фигуру прозрачной накидкой, отливающей бледно-розовым в свете луны. Тонкие пальцы впивались в светлую простыню. От волнения?       Сквозь распахнутое окно в комнату сочился мягкий белый свет, едва достигающий пола. На стенах плясали кровавые отблески пламени свечи. И в этом томном полумраке работал художник. Он был горд собой, своей работой, подходящей к концу, и своей моделью, стыдливо отводящей взгляд. Краска ложилась на холст легкими ровными мазками, очерчивая скулы, заставляя тени упасть на нежную кожу.       — Ты прекрасен, — улыбнулся художник, заставив свою модель снова покраснеть.       Волосы творца ниспадали по спине, скрывая её до самого пояса, переливаясь в тусклом свете. И расстегнутая на несколько пуговиц длинная рубашка, скрывающая изящные ноги ровно до колен. Более ничего.       — Когда ты закончишь? Кажется, я позирую тебе около месяца.       Художник отвел взгляд от работы и широко улыбнулся. Он выглядел довольно. Чрезвычайно довольно. Последний мазок — тень от пряди мягких волос на лбу.       — Можешь смотреть. Я закончил.       Шорох ткани. Расшевелить затекшие мышцы удается с огромным трудом. Юноша медленно приблизился к мольберту, с некой опаской поглядывая на творца.       С холста взирал робкий юноша, покорно прикрывший глаза перед невидимым хозяином. В замершем жесте вскинутой руки сквозит отчаянный крик, словно молящий о внимании и помощи.       — Он выглядит несчастным.       — Разве? Художник изогнул бровь, опуская руки на плечи модели.       — Ты не ослеп ли, Альфред? Во-первых, не он, а ты. А во-вторых, ты улыбаешься. Ты счастлив покориться своему богу.       — Что?       Юноша невольно улыбнулся, заглядывая в глаза творца. Сил спорить не оставалось. Да и желания тоже. Разве обижаются на правду?       — Ты не много ли о себе возомнил? — робко протянул Альфред, скорее по привычке.       — Пускай. Только что люди думают о своих богах? Они верят в их силу, прячутся за их спинами, когда идет беда. Разве у нас не схожие отношения?       Герберт провел холодным пальцем по носу юноши, заставив парня вздрогнуть и поправить накидку, повязанную на бедрах.       — И люди… боятся богов. Боятся их гнева и того, на что они способны, — прошептал вампир, опаляя уши Альфреда дыханием.       Чистая правда. Люди вечно благоговеют перед теми, кто внушает им страх. Только вопрос в том, какой это страх?       И сейчас, сплетаясь в пылком поцелуе, Альфред с отчаянием цеплялся за плечи вампира. В душе юноши тоже жил страх, разрастающийся с каждым днем. И только Герберт мог заглушить этот первобытный ужас. Своей хищной улыбкой. Своими короткими игривыми прикосновениями. Своими сладкими речами.       — Чего ты боишься, Альфред? Откройся мне! — прошипел вампир, прижимая юношу к стене.       — Я боюсь того, что наскучу тебе! — отчаянно выкрикнул Альфред, пряча взгляд.       Герберт приглушенно рассмеялся, впутывая тонкие пальцы в темные пряди юноши. Сейчас вампир выглядел словно зверь, вышедший на охоту, но, пожалуй, именно в такие моменты Альфред мог увидеть обнаженную душу опасного хищника.       — Не наскучишь, — заверил Герберт, припадая губами к жилке, бьющейся на шее драгоценной жертвы.