Медовый месяц

Имя все еще было ей странно. Чужеродность его ощущалась в каждом завитке на официальных бумагах. То и дело доставая паспорт, чтобы убедиться в правдивости происходящего, она проводила по строке, пальцами ощущая нажим пера. Анна Викторовна Штольман. Анна Викторовна. Штольман. Дверь в купе открылась, и Анна поспешно спрятала паспорт в сумку, чувствуя себя глупо. Как, должно быть, веселится он, наблюдая за ней, дурочкой. Но веселья в глазах Якова не было. Нежность была. Ожидание. Какая-то просьба, пока Анне непонятная. Она протянула руку, и Яков взял ее, сжал, да так и замер, разглядывая ее лицо. Анну подбросило, она оказалась в его — мужа! Мужа своего! - объятьях, ощущая на губах поцелуй. На губах, на щеках, на лбу, повсюду были теплые нежные губы, а пальцы Якова путали тщательно уложенные утром волосы. Маменька была бы недовольна. Анна смешком подавилась, и вовремя. В незакрытую дверь заглянул проводник и покраснел, точно рак. - Чаю, - бросил коротко, недовольно Штольман, выпуская ее из объятий. Анна поправила прическу, села и руки сцепила на коленях, смущенная. Странное дело, в эту минуту ей как-то дико было наедине со Штольманом. Стеснительно. Даже жутко. А подумать — сколько раз она врывалась бесцеремонно в его кабинет, в каком заставала его виде — без сюртука, и коньяка принявшим, и злым, и расстроенным, и даже напуганным. Но сейчас вдруг все стало по другому. Яков смотрел в окно, профиль его четкий можно было чеканить на монетах. Сама собой в руках его объявилась колода, и Штольман не глядя тасовал карты. Проводник, принесший чай, почувствовал всю тяжесть молчания, повисшего в купе, и поспешил выйти. Анна заговорила первой. О глупостях, потому что все иное, приходящее на ум, вслух произносить было странно. - Вы ведь вчера с дядей моим не играли, Яков Платоныч? Он наконец повернулся. В глазах черти плясали. - Конечно нет! Петр Иванович, при всем моем к нему уважении, - жулик. - Дядя однажды Ферзя обыграл, - немного обиделась Анна. - И вот это — лишнее подтверждение моих слов. Яков взял чашку, второй рукой продолжая тасовать колоду, и отвернулся к окну. Ехали долго, на место прибыли только к вечеру, и к тому времени неловкость сошла на нет. Им интересно было вдвоем. Едва ли Якову интересны были спиритические ее экзерсисы, но мысли ее и суждения он выслушивал без снисхождения и даже давал комментарии пусть и язвительные, но точные и своевременные. Анна же могла бы целую вечность слушать его рассказы, да и просто короткие, вскользь брошенные замечания о местах, вещах, людях. Город встретил тишиной и прохладой, и запахом цветов, а потому, отослав вещи в гостиницу, решили пообедать, а затем прогуляться. Более ни о чем не говорили, шли молча, рука об руку, наслаждаясь обществом друг друга, теплым вечером, и оттягивая неизбежное. Когда записывалась в гостинице, рука дрогнула. Анна Викторовна Штольман. Номер был великолепен. Анне еще подумалось, что она выглядит провинциальной дурочкой, разглядывая мебель, портьеры, картины, а Якову все это едва ли в новинку. Но Яков отошел к окну, распахнул створки и оперся на подоконник. Запахи раннего лета и близкой грозы ворвались в гостиную. - Я… переоденусь, - сказала Анна знакомой штольмановой спине и сбежала в спальню. Разделась, сложила аккуратно вещи, вспоминая, как мама — в целом недовольная этой свадьбой и в особенности женихом, -подбирала придирчиво каждую деталь туалета. Распустила волосы. Надела халат, тяжелый, парчовый, заказанный совсем недавно из Петербурга. Для особых случаев. Молодая женщина, глядящая на Анну из глубины зеркала, казалась полнейшей незнакомкой. Пальцы коснулись холодной глади. - На суженого гадаете, Анна Викторовна? Ирония в словах его звучала лаской. - Зачем? Один у меня уже есть. Анна повернулась, опираясь на стол, позволяя разглядеть себя: ключицы в вырезе сорочки, руки, обнаженные до локтя, выглядывающие из-под парчи и кружева тонкие щиколотки. В два шага Яков оказался рядом, глядя сверху вниз пристально, как смотрел только он один. Пальцами по щеке провел, обвел овал лица, губ коснулся. Анна стояла неподвижно, застыла в предвкушении, когда же обнимет, поцелует… когда же… Поцелуи были неспешны, а вот касания нетерпеливы, и вот уже дрожащие пальцы его лежали на обнажившемся плече, а Анна, осмелев от этих поцелуев, пыталась распутать галстук, но кусок шелка поддаваться не желал. Анна готова была взвыть от досады. Яков накрыл ее руки своими, помогая распутать узел. Посреди комнаты болтался в петле висельник. От неожиданности Анна оступилась, Яков подхватил ее, удерживая от падения, и прижал к себе. - Что? Анна поняла, что сказать это не сможет. Не сейчас. Но и продолжить под неподвижным взглядом мертвеца не сумеет. - Ясно, - Яков поправил сползший с ее плеча халат, усадил ее на стул и кивнул. - Я сейчас вернусь. И вышел. Что-то ухнуло, треснуло в гостиной. Яков разозлился, должно быть. Она клялась в любви и верности, но есть обещания, которые выполнить невозможно. Висельник глядел скорбно. - Что тебе нужно? - спросила Анна. Дух указал вверх, потом вниз и пропал. Хлопнула входная дверь. Анна выглянула в гостиную. Яков со свойственной ему, когда пожелает, немецкой надменностью отчитывал гостиничного служителя, а тот растерянно глядел на отломанную дверцу шкафа. - Нам дадут другой номер, Аня, - улыбнулся Яков, и прежняя сухость исчезла в мгновение ока, и это «Аня» согрело. - Ты можешь выбрать. Новый номер был чуть меньше, но зато окна его выходили на набережную, и оттого слышен был не городской шум, а плеск волн. Гром рокотал вдалеке. Анна смотрела на искры зарниц, и слова перекатывались на языке, но все не произносилось: «Прости, я все испортила». Руки, такие теплые и уже родные, легли на плечи, дыхание опалило кожу, но поцелуй за ухом был почти невинен. Яков прижал ее к себе крепче и спросил: - Можно надеяться, что духи не побеспокоят нас хотя бы в медовый месяц? - Нет, - сокрушенно, но честно ответила Анна. - Что ж, пусть попробуют.