Немного диалектики

Мечтами их и песнями мы каждый вздох наполним... О. Митяев Конечно, не повезло самым мелким — с первого-второго курса. В Выручай-комнату их не допустили: незачем; да они и сами рвались помогать, именно помогать, а не стоять зеваками. Потому и досталось заинтересованной малышне ответственное задание — охранять подступы к месту проведения решающего эксперимента, о котором ни к чему было знать директору МакГонагалл и Министерству магии, и если что — подать сигнал. Вот и толпились возбужденные двенадцатилетки группками на каждом углу, перепархивая воробушками от одной к другой. Перепархивали, щебетали, светились важностью порученного дела и острым волнением ожидания. По одному этому любой наблюдательный человек понял бы, что что-то затевается. Впрочем, директор МакГонагалл, последний год находившаяся под влиянием министра Кингсли Бруствера и вместе с ним стремившаяся "возродить во всей чистоте Хогвартс Дамблдора", была скорее строгой и въедливой, чем наблюдательной. И очень занятой. И делать на восьмом этаже ей было нечего. А в Выручай-комнате, где собрались старшеклассники, стояла деловитая, сосредоточенная тишина. На лабораторном столе посреди комнаты кипел на волшебном огне котел необычной конструкции. Торквиниус Сент-Клер, стоявший около него, производил сложные движения лопаткой для помешивания, бормотал что-то себе под нос и время от времени торопливо выписывал на стоявшей рядом школьной доске числа. Два серьезных шестикурсника, прославившиеся в школе успехами по нумерологии и уже неизлечимо зараженные страстью к высшей математике, увидев новое число, в две головы склонялись над пергаментом, спешно считали, иногда шепотом переругивались, и сообщали Торквиниусу результат. В котел летели загадочные ингридиенты. Торквиниус прекратил помешивать и чуть отступил от стола. Комнату наполнил золотистый отсвет, как будто открыли окна на солнечную сторону, хотя окон в Выручай-комнате не было. Математики с тоской посмотрели на доску и дружно вздохнули. Их работа закончилась. Наступил черед Гленны. Она заговорила, как запела, и каждый увидел. Комната наполнилась смыслами; сказка, когда-то рассказанная бабушкой, сливалась с незнакомой музыкой. Наверное, такую называют хорал. А мамина колыбельная — это были люди на сцене, их лица были размалеваны и прекрасны. И свет падал на хрустальную вазу с сиренью потому, что что до своих одиннадцати лет вы успели прочитать "Трех мушктеров". И каждый вложил в картину, в то единственное место, которое для этого было предназначено, то, что помнил и любил, и пел про себя, и говорил, увидев что-то прекрасное: "Это так похоже!" Казалось, стены комнаты исчезли, и стало видно, что созданные людьми чудеса живут и там, дальше. А Гленна работала. Из песенок и историй, из сказок и стихов, из горького взгляда актера на сцене творилась тропочка, тоненькая, золотая, тропочка в мечту, и можно было выбирать, какой она будет. Можно было выбирать, но те, кто собрался в комнате, и те, кому предстояло продолжить и помочь, не стали путаться в миллионе возможностей. Они просто выбрали самую большую мечту всех юных. И теперь ставили свой первый эксперимент. Вперед вышла Луна. Она взмахнула палочкой (Луна по старинке работала палочкой), и золотая тропинка, совсем невидимая на ярком солнце, поплыла лугом, заставляя чуть звенеть ромашки и колокольчики, продлилась слаженной песней кузнечиков, вздохами буков в лесу. Она всплеснула морской волной и пошла дальше, дальше — на Урал, в небольшой городок, который когда-то, всего десять лет назад, звался наукоградом. Там, в огромном опустевшем институте, где в нескольких комнатах досиживали свой трудовой век унылые люди, а большая часть помещений сдавалась под шиномонтаж и секондхенд, в самом дальнем, заброшенном крыле группа молодых ученых, числившившихся унылыми аспирантами или вовсе не числившихся в этом конкретном институте, на основе уникального, но всеми заброшенного оборудования творили нечто совсем новое, о чем не следовало знать ни директору института, ни челябинским и московским олигархам. Откуда они брали энергию для своих экспериментов — мы не знаем, но точно не из институтских фондов. В конце концов, мы же ни разу не сказали, что не верим в волшебство. Золотая дорожка качнула лапы старых сосен, влетела в открытые окна, ветерком с запахом прогретой солнцем сосны, горького моря, медвяного вереска коснулась разгоряченных молодых лиц, засветилась над серыми кожухами установок. "Есть контакт. Даем обратный отсчет", — отрывисто сказал один из парней в синих халатах. Пять. Четыре. Три. Два. Один. Поехали! Частицы, летящие быстрее света и к тому же в обратную по времени сторону. В огромной вселенной что-то должно было совместиться с чем-то — на одно-единственное мгновение. Торквиниус ждал, глядя на часы. "Давайте щуп", — наконец, буднично сказал он. Двое крупных парней бросились в угол комнаты, повозились там и осторожно подняли длинный, метра два, хрустальный шест сантиметров пяти в диаметре. Все расступились. Парни, бережно придерживая, подали конец шеста Торквиниусу, а второй приподняли, чтобы Тору быо удобнее опускать свой конец палки в котел. Торквининиус осторожно опустил. Ничего не произошло. Аккуратно перебирая руками, Тор стал погружать щуп в пятилитровый котел. Парни подтравливали. Когда хрустальная палка ушла почти наполовину, один из них выпустил конец и отошел. Второй продолжал подавать. Палка опускалась в котел. Освободился и второй помощник, Тор держал конец палки, опуская ее все ниже. Когда свободного конца осталось только на то, чтобы удерживать его двумя руками, юноша так же осторожно стал поднимать щуп. Помощники наготове стояли у него за спиной. Принял один, потом второй. наконец хрустальный шест весь показался над поверхностью котла. Все шумно выдохнули. Вокруг помощников, державших хрустальную палку, столпились. Щуп был таким же, как и раньше: прозрачным, чистым, прохладным и сухим. Многие, включая Гленну, проверяли шест на магию. Магии не было. Заодно не было никакой лишней химии и еще чего-то, что снежские посоветовали проверить слабо потрескивающей коробочкой, присланной со вчерашней совой. Коробочку щуп не заинтересовал. Просто длинная хрустальная палка, которую парни и уложили бережно в угол комнаты. "Ну вот, — сказал Торквиниус и застенчиво улыбнулся.— С вечерней совой Сергей пришлет отчет, и мы узнаем, куда попали". И тогда все разом заорали и стали хлопать друг друга по плечам. Орали и прыгали от восторга маленькие наблюдатели в коридорах. Эти-то как сумели узнать, что все получилось? Но ведь узнали. На Урале кто-то крепко, до синяков, молотил кого-то кулаками в обтянутую синим халатом спину. Пострадавший не замечал: он смотрел в монитор и вопил. * * * На площадке между лестничными пролетами Филч тщательно протирал витражное окно. Миссис Норрис крутилась у его ног. Мадам Пинс, спускавшаяся по лестнице, остановилась возле него, постояла, глядя, как он работает, и спросила застенчиво:"Не знаете, как... там?" Филч бросил мыть стекло, развернулся к ней и широко, радостно улыбаясь, с готовностью доложил: "Тянем! Есть траектория!" И мадам Пинс радостно заморгала, заулыбалась, и оказалось, что у нее на щеках ямочки. Очень милые. И Филч тоже улыбался. Ведь было чему. В переливающемся луче витражного окна два немолодых человека стояли и улыбались друг другу. Ничего особенного. Ну конечно, звезды, насмешливо, ласково и горько думала Миссис Норрис, то, что они считают звездами, — огромные шары раскаленного газа, вокруг которых вращаются эти маленькие кусочки тверди, предназначенные для них. С рассветами и закатами, и тройными лунами над морями, каких они еще никогда не видели. Но увидят. Эти здешние звезды ждут их и, конечно, дождутся. Беспокойных, вечно меняющихся, вечно занятых, озабоченных сиюминутным. Верных. Есть и другие звезды. Так же падает в садах листва и куда-то всё спешат такси. А ты летишь, и тебе дарят звезды свою нежность. Всю их бесконечную нежность. И все самые возлюбленные Тобой, самые первые рассветы миров Твоих, Господи. 14 января 2017 года