Сотни ночей

Скрип половиц в коридоре всегда для Гадюки звучал по-разному. Грузные и тяжёлый шаги По рождали долгий и пронзительный скрип, как жалобное пение. Лёгкий, почти беззвучный — Богомол вернулся в комнату. Редкий и какой-то почти спокойный — Журавль. Но вот возвращение Тигрицы она предугадать не могла. Сколько бы Гадюка не вслушивалась в тишину коридора, сколько бы ни ждала — ничего. Тигрица врывалась в её уединение всегда неожиданно, когда небо заволакивали аметистовые сумерки. Она словно вихрь, словно дикий и неукротимый буран вторгалась в комнату Гадюки и, не говоря ни слова, показывала свои разбитые в кровь костяшки рук. Гадюка, точно так же сохраняя тишину, набирала в аккуратную мисочку холодную воду, брала чистые тряпочки и, усаживаясь в удобное положение на полу, протягивала тонкие руки к Тигрице, призывая её снова показать раны. Девушка усаживалась напротив, чуть морщилась, когда холодные пальцы Гадюки касаются пульсирующей кожицы, но молчала. Гадюка промывала руки холодной водой, удивляясь уже не в первый раз непробиваемой упрямости Тигрицы, которая уже сотню ночей подряд по ночам, в тайне от мастера Шифу, сбегает в рощу стальных деревьев и отрабатывает удары на твёрдой, как сталь коре высоких деревьев. А потом, когда костяшки пальцев окончательно сбиты и кровь легонько сочится из ранок, упрямица шла к ней, прося о помощи. Свет горящей свечи освещает сосредоточенное лицо Гадюки. Тигрица невольно любуется, не забывая морщится. Слегка вьющиеся зеленоватые волосы, заколотые милыми и до ужаса нежными заколочками-лотосами. Медовые, блестящие и глубокие глаза, которые всегда казались Тигрице такими теплыми, понимающими. И холодные тонкие пальцы, аккуратно, почти бережно и нежно касающиеся её кожи. Гадюка смущается, когда Тигрица долго смотрит на неё каким-то неопределённым взглядом. И, признаваясь честно, специально затягивала обработку ран, чтобы удержать девушку в своей обители хоть ещё немного. — И долго ты ещё так собираешься? — наконец нарушает Гадюка тишину. Тигрица сначала шипит от боли, а потом, блеснув уверенными глазами, неопределённо жмёт плечами. — Пока не стану лучшей. — Ты и так лучшая. — Гадюка улыбается так, что Тигрица чувствует щекотку по всему позвоночнику. — Зачем ты тренируешься именно так? Именно там? Это же больно. — Зато потом мне не будет больно. — Тигрица, сама того не ведая, вкладывает в эти слова какой-то двойной смысл и на время задумывается над ним, прикрыв глаза. Перевязав раны бинтом, Гадюка нехотя отпускает руки девушки и чуть отсаживается, восстанавливая своё личное пространство. Тигрица благодарно кивает. Встаёт на ноги и в последний раз смотрит на сидящую, поджав ноги, Гадюку. От этого она кажется ещё более худее и мельче. И этот понимающий взгляд, котором провожает она Тигрицу каким-то грузом давит на сердце. — До завтра. — До завтра. И так продолжается уже сотню ночей. Тигрица тренируется, сколачивая вокруг себя броню, за которой есть место только для одного человека, а Гадюка каждую ночь вслушивается в тишину коридора, пытаясь предугадать её шаги.