Орхидеи и ирисы

Марина сначала едва заметно хмурится, а потом смягчается и ласково улыбается. Жестом руки приглашает Диму в квартиру, запирает дверь. Говорит ему: «подожди, мне нужно пару минут» и поспешно ретируется в ванну. Дима виновато смотрит ей вслед и проходит в спальню, ощущая себя последним гандоном. Конечно же он заметил аккуратно подведенные глаза, чуть оттененные веки и губы, накрашенные неярким блеском. Он знал, что Марина сегодня одна, но даже не удосужился подумать, что у нее тоже могли быть планы. До него как-то слишком поздно доходит, что, может, надо было пройти на кухню, а не так вот вторгаться. Кацуба привычно смотрится в зеркало и в какой-то степени довольно растирает щеки пальцами – ну не любит она румяна в повседневной жизни и все тут. Моргает, массирует нижние веки, удаляя с них мельчайшие частички рассыпчатых теней. Удовлетворенная результатом, сбрасывает с себя домашний халат и надевает свежевыстиранную мужскую футболку, рукава которой доходят ей до локтя, а длина аж до середины бедра. Напоследок берет в руки телефон, строчит короткую смску с извинениями и идет к Диме. Выглядит он не то, чтобы совсем плохо, но внешняя изнуренность и внутренняя истощенность на лицо. Для дальнейшего ей не нужны длинные вступления или прелюдии к разговору. Диму она уже изучила от и до. Ему нужно выговориться. Или успокоиться. Или просто побыть рядом с ней. Она садится на постель около него. Совсем близко, практически бедром к бедру. Облокачивается ему на плечо, ощущая, как напряженные мышцы плеча размягчаются. Она бы предложила чай, кофе, водку, но не тратит на это время, потому что знает, если надо – Шокк возьмет сам. - Ты ничего важного мне не сорвал. Голос Марины нежной трелью раздается в пустой комнате. Она кладет ему руку на местечко возле локтя. Слегка оглаживает большим пальцем, как бы подбадривая и придавая своим словам больший вес. - Говори, как будешь готов. Дима какое-то время молчит, потому что в горле стоит неприязненный ком. Будто он никак не может проглотить склизкую амебу, застрявшую в глотке. Будто ему необходимо сообщить кому-то о смерти близкого. Чувствует себя он, вообще-то, крайне мерзко. Возможно, что дело в приближающейся дате или он просто перешел лимит допустимого пиздеца за этот отрезок жизни. Что он имеет на сегодняшний момент, de facto: неконтролируемая злоба (Дима, может сходишь уже на курсы по управлению гневом?) и ебучие флешбэки, с которыми нет сил бороться (Дима, ты что, снова пьешь?). Он раз за разом вспоминает прошлое, словно снова торчит на психотропах (Каждый наркоман – лох. Покажите хуй на руке каждому наркоману). Шокк наклоняет к ней голову, вдыхает запах слегка растрепанных и спасибо, что не уложенных лаком волос. Марина не из тех девушек, кто любит выливать на себя обильное количество парфюма. Она попросту любит естественность. И сейчас пахнет то ли орхидеями, то ли медом. Чем-то приятно-желтым. И не суть - в шампуне ли дело, в каких-то женских кремах или в ней самой. Дима элементарно наслаждается этим ароматом. Представляет, как погружается в безлюдный мир душистых цветов. Шокк словно проваливается туда, почти намеренно разрывая связь с реальностью. И наконец его пробивает. Он рассказывает абсолютно все произошедшее с их последней встречи. О творческом застое, о проебанных сроках, о девушке, не способной мириться с его пизданутым характером, о срыве графиков, о срыве собственных нервов. Словом, обо всем, кроме главного. Марина слушает до конца. Не перебивая и даже не меняя положения туловища, дабы ненароком не прервать бушующий речевой поток. Дима выплескивает из себя всю чернь, весь негатив и всю душевную неудовлетворенность. Он просто вываливает как на духу – очищается. Кацуба знает, что все произнесенное – правда, потому что Дима просто не способен ей врать. Однако все это не избавляет ее от пресного чувства недосказанности. Оно змеей шипит, желая вклиниться в чужую исповедь. Плавает где-то на поверхности, но его моментально топят, как только оно смеет показаться наружу. Отвечает Марина не сразу, ей тоже необходимо переварить все. Примерить на себя. Обдумав все, она приподнимается, расправляет плечи и спокойно излагает собственные соображения: советует, подбадривает, замечает, что и сама когда-то сталкивалась с таким. Дима очень внимательно вслушивается во все ее слова. Иногда ему кажется, что она намного мудрее его самого. Что эта хрупкая одаренная девочка гораздо опытнее. Каждый раз, как дело доходит до таких разговоров, он окончательно в этом убеждается. Он смотрит в умные глаза Марины, проговаривающей правильные вещи. Сердце, сука, каждый раз шкрябается о выпирающие ребра, когда Дима доходит до мысли, что постоянно обманывает ее. Постоянно не договаривает правду. Какую? Да все то, с чего начинаются его заебы. Он не может рассказать Кацубе коренных вещей. Неважно, какая хуйня возвращает его к истокам, Дима зависает именно на них. Уроборос моментально рисуется в голове, и Шокк практически утопает в собственной желчи. Ментальное самопереваривание. Марина бросает взгляд на перекосившееся от неприязни лицо, понимающе выдыхает и прижимает к себе друга обеими руками. Мирон сырой насквозь, но до жути счастливый и чем-то озабоченный влетает в гримерку. Он ошарашенно таращится на аккуратно скроенный букет, зажатый у него в кулаке, и глупо улыбается. - Мне, блин, подарили цветы, Дима. Мне. Звучит он классически-послеконцертово. Заведенно. Все еще не веря парадоксальность явления, всовывает букет Шокку, дабы тот заценил. Дима довольно-таки бережно берет его и с видом знатока заявляет: - Это, вообще-то ирисы, дурилка. И дарят их в знак дружбы и уважения. У человека явно есть вкус и кое-какие познания. Мирон скептически поднимает бровь, все еще находясь в процессе принятия того, что у кого-то он вызывает желание вручить цветы. - На, понюхай. Дима по-наставнически назидательно наклоняет к нему шуршащую обертку так, чтобы цветки едва касались чужого носа. Мирон глубоко вдыхает и чует пронзительный, прозрачный и звонкий запах. Сладость, карамель, нежность – ассоциативный ряд сам собой строится в голове. И какая-то едва уловимая, но очень стойкая таинственность. - Охуееть. Удивленно выдыхает он, вылив все впечатления в одно емкое слово. - Бля, это просто нечто! Я такого ни у одного растения не встречал, клянусь. Дима с удовольствием следит за своего рода перфомансом и никак не сдерживается от небольшого ехидства: - Буду знать, какие цветы предпочитает эта культурная девочка. Мирон возмущенно цокает, пихает Диму в плечо, а потом сам же берет за запястье и утаскивает из гримерки. Через черный ход. И в отель они тоже проходят с нахлобученными на голову капюшонами и завязанными по самое горло толстовками. Потому что сегодня не по плану всякие там вмешательства. В номере Мирон первым делом заботится о цветах. Поиске воды, места, на которое с утра упадет солнце. Аккуратным всовыванием хрупких стеблей – нахуй шуршащую вычурную обертку – в узенькое горлышко невесть откуда взявшейся вазы. Дима с интересом наблюдает за этим. Мирон напоминает юную барышню, дотошно выхаживающую свой первый подаренный букет. Это, конечно забавно, но Шокку уже слишком хочется получить желаемое. Он фактически оттаскивает вяло сопротивляющегося Мирона от прикроватного столика. Стягивает с него холодную толстовку, сырющую футболку и в конце концов касается теплой кожи. У Мирона терпение тоже не резиновое – на него вообще частенько нахлынывает после разрывных концертов – он с силой толкает Диму к стене, несмотря на разницу в комплекциях. Заползает руками под одежду, царапает ногтями напряженный торс, расстегивает ремень, ширинку. Опускается на колени и слышит чужой возбужденно-вожделеющий вдох. Видимо, это заставляет его передумать. Он, сука такая, поднимается, отходит назад и заваливается спиной на еще пахнущие отбеливателем льняные простыни. Справляется с собственными джинсами, сбрасывает их и по-блядски приглашающе смотрит. Ему явно весело. И, видать, по приколу так все обламывать, но за это он получает сполна. Мирон отнюдь не мягкий. Он отличается от девушек. Своей угловатостью, жесткостью, резкостью. Дима отчетливо понимает, что это – другое. Например, когда неожиданно крепкие руки совсем не ласково хватают его за шею. А еще у Мирона есть член. Его не заметить или тупо игнорировать не получится. Особенно это заметно, когда вместо привычного трения о мягкий изящно вытянутый животик и торчащие лобковые косточки, он ощущает под собой твердый ствол, который постоянно скользит и сочится смазкой, липнущей к прессу. К этому тоже привыкаешь, со временем понимая, что это не менее охуенно. Мирон внутри дико узкий – то ли так мать-природа распорядилась, то ли он специально зажимается. Второе возбуждало даже сильнее. А смотреть на то, как он вгрызается себе в запястье, неотрывно смотря на Диму из-под длиннющих ресниц – бесценно. Мирон чересчур горячий. Внутри, снаружи, в своих отрывистых придыханиях. Чем ближе разрядка, тем меньше он соображает. Он бормочет на всех знакомых языках. Дима целует, кусает, оставляет яркие засосы (тогда, когда это приемлемо), будто бы отвечая на каждую невнятно прошептанную просьбу. Мирон не плавится под ним, не выгибается под неведомыми углами и даже не подается бедрами на встречу. Он запрокидывает голову так, что может сосчитать все царапины на спинке кровати. Шипит сквозь зубы и впивается ногтями во что попало. Уже слишком похуй – в чужое тело или матрас. Мирон любит грубость. Дима выяснил это опытным путем - методом проб и ошибок. Чтоб кончить, ему не нужны всякие там плетки и тентакли. А вот руки или ремня, сомкнутых на горле, и пальцев, резко оттягивающих до предела крайнюю плоть, - вполне хватало. Мирону нравится обессиленно лежать, развалившись на кровати, пока Дима вылизывает его мокрые от пота виски. Кому-то из них в эти моменты всегда приходит мысль о том, что это намного интимнее любого секса. Мирон далеко не самое чистоплотное создание: его не смутят мятые, пропахшие сексом простыни. Он спокойно разгладит все неровности под собой и повернется набок – ближе к человеческому теплу и нагретой стороне. Когда Дима наконец набирается смелости обсудить все это, он спрашивает, что чувствует сам Мирон. Тот отвечает, что секс с ним – как прыжок в геенну. Серьезно. Такую огненную и развратно опаляющую. Что его пиздецки везет, все плывет перед глазами, но самое яркое чувство - жар. Всепоглощающий, всеобъемлющий и неутихающий. Мысли мешаются и накладываются друг на друга. Как будто он снова на прозаке, но лучше. Потому что оргазм выедает вообще все изнутри, оставляя чувство опустошенности. Приятное, потому что оно тут же сменяется чувством не-одиночества. Уже, вообще-то, ставшего привычным. После таких откровений Дима просто зажимает его в объятьях и вслепую целует куда попало. А потом слышит еще смущенное от подобных откровений, но уже наигранно-приказное: - Дай листок с ручкой, а. Потом Мирон ржет, увидев взгляд, а-ля «а не прихуел ли ты, красавица» и добавляет: - Я кое-что придумал. Дима неохотно поднимается, бурчит: «вот только попробуй не напиши сейчас ебаный шедевр» и тянется к рюкзаку, стоящему на тумбочке рядом с вазой. В нем он всегда таскает простую школьную тетрадку в клетку, хотя сам давно привык набирать строчки по клавишам. Синие ирисы молчаливо-застенчиво стоят на прежнем месте, разбавляя бело-бетонные стены ярким цветом и наполняя все вокруг новой живительной свежестью. Может ему страшно, если Марина узнает, поэтому он ей и не говорит. А может она и так в курсе – догадывается или распознает поэтическим чутьем – поэтому и не спрашивает. Сама Кацуба не может противостоять развитому чувству эмпатии. Порой ей кажется, что она сама страдает, безумно страдает и не может починить что-то колющее внутри, чтобы все расцвело по-новому. И каждый раз, когда Дима говорит о любви, своих пассиях и девушках, передает чужие романтические или трагические истории, ей невольно приходят на ум слова Есенина, и отогнать их она не способна. Мы в жизни любим только раз, а после ищем лишь похожих. - Ладно, я, пожалуй, пойду. Дима поднимается, по ходу разминая затекшие от долгого сидения ноги. Целует Марину в макушку, пропахшую нежными орхидеями и пытается заглушить в себе мысли о проклятых ирисах.