red cup

Красная чашка. Красная чашка в тонких бледных пальцах Криденса - очень рождественски-новогодне, и ассоциируется с кофейнями из мира магглов, а еще - почему-то - с Францией и всеми вытекающими оттуда Революциями; пальцы сжимаются все ещё судорожно, и несходящие шрамы (собственноручно нанесённые уже после того, как он поселяется у Ньюта) проступают светящимися змейками, никак не вяжущимися с сущностью их носящего. Сущность - и поныне - запрятана слишком глубоко, но Ньют пытается выудить её - неловкими заботливыми фразами, осколками нежных взглядов, ласковыми, порой (слишком часто) порывистыми прикосновениями, которые как будто пытаются крикнуть в пропасть криденсовых глаз - я здесь я рядом я никуда не уйду - и Ньют уверен, что он был бы на Хаффлпаффе, да, конечно он был бы на Хаффлпаффе, этот худой, изломанный, исполосованный мальчик - снаружи, телесно, и внутри - вцепившимся в него мертвой хваткой Обскури. Тот, отделившись, отмёрзнув, перекочевав в прозрачный пузырь сущностью, похожей на извивы черного кромешного песка, оставляет после себя ненависть к телу, бывшему ему прежде домом-тюрьмой; оставляет жгучее, невыносимое желание причинять себе боль, не существовать, кончиться. Ньют не даёт - заваривает чай, подкладывает под бок животных, когда совсем всё плохо (и когда не совсем); а если вовсе безвыходно - сам подкладывается, обнимает едва ощутимо, но прочно настолько, что верится - ни Гриндевальд, ни Обскури, ни сам дьявол, существуй он, не смогут забрать Криденса из этих объятий. И Криденс тянется - к свету - от боли - к рукам в своих волосах; оставляет позади Америку, чужие грубые ладони, хватающие без спросу, держащие наоборот - властно и жестко; оставляет позади мёртвую мать, ненависть, предубеждения. Оставляет позади то безмолвное существование - и справляется, справляется, справляется, потихоньку, с падениями, но неотвратимо. Первое верно выполненное заклинание заставляет щёки Криденса приблизиться на тон к цвету чашки, второе - дёргает вверх - непроизвольно почти, неизведанно, непривычно - уголок губ, третье - заставляет глаза Ньюта искриться ещё более ласково, чем раньше, нежно до тёплой тяги под ложечкой и прохладного прикосновения губ ко лбу. С седьмым Криденс сам тянется к человеку, который-всегда-рядом, заключает его в робкие объятия, чувствует в ответ просто бурю какую-то - осторожную, добрую - ладонями по скулам в волосы, поцелуями вдоль профиля, щекой к щеке. И всё останется в прошлом, всё пройдёт, закончится любой кошмар - в этом мальчик уверен почти полностью, когда касается пальцами обветренных Ньютовых губ. А потом - впервые - отваживается поднять глаза.