Mea vita et anima es

      — Мы останемся навеки барельефом на скалах, — Гена стучит кончиками пальцев по деревянной столешнице, отбивая нужный ритм, и не сводит глаз с закипающего чайника. — Как мертвые президенты, — тихий шепот заглушается резким щелчком кнопки выключения и сильным порывом московского ветра в приоткрытое окно. — Мертвые президенты, — он разливает кипяток по двум чашкам, забрасывает в них пару таблеток витамина С и медленно выдыхает, зажмуривая глаза и чувствуя острые когти, нещадно царапающие горло изнутри. — Мороженое на вечерней прогулке в парке, спасибо, Никита, от души, — он отпивает пару больших глотков, морщится, давясь неприятным химическим вкусом апельсина, и сжимает пальцами столешницу, надеясь не потерять опору.       — Отрава, — Гена с шумом ставит чашку на столешницу, натягивает рукава толстовки до ладоней и с презрением смотрит на вторую порцию выдуманной кем-то панацеи. — Позже, — он проводит пальцами по волосам, медленно разминает шею и плечи и нехотя подходит к окну, вглядываясь в серое небо за ним. — Прогулка на велосипедах, — он закатывает глаза, привстает на носочки и с шумом закрывает окно. — Почему бы в Москве-реке не поплавать, мы же бессмертные, видимо, — Гена усмехается своим мыслям, смотрит на быстро плывущие облака и морщится, замечая первые капли дождя на грязно-сером асфальте.       В кармане джинсовых шорт раздается неприятная вибрация, за которой следуют выученные давно слова «Кто первый? Кто первый?»       — Слушаю, — Гена склоняется к подоконнику, опускает на него локти и глупо улыбается, слушая голос лучшего друга на том конце провода. — Ты в окно смотрел? — он смеется через силу, получая порцию качественного юмора от Никиты, и зажмуривает глаза, когда кашель пробивается по горлу, через остатки апельсинового вкуса. — Да, заболел, представь себе. Ага, знаю я твое лечение: «Всего, что на кухне лежит по одной ёбни» — изысканный курс, да-да, — он устало потирает переносицу, надеясь, что головная боль непременно отступит, и прижимается лбом к холодному стеклу. — Только апельсины не приноси, а то меня от них тошнит. Да, оставлю открытой, — Гена глупо улыбается неожиданно-милому способу попрощаться и сбрасывает телефонный звонок.       Проведя пальцами по холодному окну, он медленно выдыхает и отступает назад. Каждый шаг до входной двери сопровождается тихим горловым кашлем и испариной на лбу, но Гена твердо решил, что лучше открыть дверь сейчас, ведь в противном случае придется открывать ее злым и раздраженным, возможно, вырванным из плена теплого пледа под сопровождения громкого звонка и не менее громких ударов. Провозившись пару минут с неподдающимся с первого раза замком, Гена проводит ладонью по влажному лицу и шее и направляется в ванную комнату. Включив напор холодной воды на полную мощность, он упирается руками в края раковины и нерешительно поднимает взгляд на большое зеркало.       — Дерьмо, — стараясь разглядеть в отражении знакомые черты, Гена кривит лицо и, умывшись холодной водой, резко закрывает кран. На секунду ванная наполнятся пугающей, холодной тишиной, вода практически мгновенно высыхает на щеках от жара кожи, а неожиданное головокружение вынуждает сильнее сжать края раковины. — Гена, соберись.       Проведя в ванной еще пару долгих, катастрофически-долгих, минут, Гена выключает дрожащими пальцами свет и, накинув капюшон на голову, медленно проходит в гостиную, не забывая забрать со столешницы вторую, давно остывшую, чашку мерзкого пойла.       Забравшись с ногами на диван, он ставит чашку на низкий журнальный столик и накидывает клетчатый плед на плечи. Цикличное переключение каналов в поисках чего-нибудь интересного вынуждает щурить глаза от ярких вспышек, а частые короткие вибрации в кармане, очевидно от сообщений в социальных сетях, вызывают дикое желание разбить злосчастный телефон об одну из стен.       Гена раздраженно вздыхает, старается заглушить ладонью громкий кашель и, кривя лицо, пытается заставить себя проглотить как можно больше мерзкого «Гена, это полезно!» напитка. Он засыпает под бормотание ведущей новостей на одном из федеральных каналов, сильнее заворачиваясь в плед и опуская голову на подлокотник.

***

      — Наталья Александровна, душа моя, — Никита передергивает плечами от усилившегося дождя и с надеждой смотрит на домофон. — Откройте, пожалуйста, у меня ребенок болеет, — он склоняет голову набок, широко улыбается, смотря точно в камеру видеонаблюдения, и поднимает пару тяжелых пакетов на уровень лица. — Наталья Александровна, — нараспев повторяет молодой человек, обхватывая пальцами дверную ручку. — Клятвенно обещаю, что полицейские больше не приедут по наши души. Спасибо, — он кривит лицо от громкого сигнала домофона, открывает дверь и, придерживая ее ногой, перебрасывает пакеты в одну руку. — Прекрасно выглядите!       — Никита-Никита, — женщина поправляет очки в тонкой серебряной оправе и берет в руки журнал с кроссвордами. — Иди уже, дамский угодник.       — Алфавишенка, если вам угодно, — Никита прижимается лбом к кнопке вызова лифта и, поднимая взгляд на мигающий знак, медленно прогуливающийся по цифрам от последней к первой, тяжело вздыхает. — Гена сегодня выходил?       — Гена твой, — Наталья Александровна приподнимает очки и награждает Никиту недовольным взглядом, — вчера разбил мой любимый цветок, вон, посмотри.       — Негодяй, — Никита улыбается теплой улыбкой, смотря на разбитый горшок с нолиной, и пожимает плечами. — Я куплю новый горшок, обещаю.       — Ты Гене своему очки купи, а то витает в облаках и не видит ничего мирского.       — Обязательно, — Никита облегченно выдыхает, когда двери лифта открываются, и решительным шагом проходит в шахту. — И горшок куплю тоже. Ага, и квартиру тебе новую, — бурчит он себе под нос, нажимая на кнопку нужного этажа, и ставит пакеты на пол, растирая изувеченные неудобными ручками ладони. — У меня ребенок болеет, а она о горшке своем, — когда двери открываются на нужном этаже, он поднимает пакеты с пола и глубоко вздыхает, направляясь к нужной квартире.       На счастье Никиты, дверь действительно была открыта, поэтому распахнув ее, он нерешительно нажимает пальцами на выключатель и, занеся пакеты в квартиру, закрывает за собой дверь.       — Доктор Алфавит прибыл, — Никита сбрасывает кеды, вешает кожаную куртку в шкаф на пустую вешалку и, осмотревшись по сторонам, проходит вместе с пакетами на кухню.       В раковине стоит чашка с остатками желто-оранжевого напитка, и Никита неоднозначно приподнимает крышку мусорного ведра. Отлично, ребенок еще и голодный. Привстав на носочки и найдя Гену на неудобном диване, он закатывает глаза, смотря на болтающую без умолку Розу Сябитову, и качает головой.       — Да, мороженое в ноябре было определенно зря, — Никита закатывает рукава толстовки на уровень локтей, садится на корточки и старается как можно тише достать продукты из шуршащих пакетов. — Прости, но врач из меня хуже, чем рэпер, поэтому будешь пить отвар шиповника и есть киви.       Никита нажимает на кнопку включения чайника, тщательно моет оставленную в раковине кружку, вытирает ее насухо и ставит на столешницу. Разорвав пакет и чудом не высыпав содержимое на пол, он забрасывает несколько крупных плодов в чашку и заливает все кипятком. Накрыв чашку блюдцем, Никита раскладывает разрезанные напополам киви на яркую желтую тарелку и вновь опускается на корточки, чтобы достать из пакета лекарство. Сиропы, микстуры, травяные сборы, спреи, таблетки, пастилки, мази и прочее — да, теперь он понимает, почему фармацевт в ближайшей аптеке подозрительно его разглядывала.       Либо Никита заботливый папочка, либо любящий парень… либо? Наверное, друзья не скупают пол-аптеки, чтобы вылечить друга. Обычно друзья наоборот отмахиваются от просьбы больного и ссылаются на всякие важные дела. Обычно люди — эгоистичные мрази. Найдя подходящее умозаключение, Никита аккуратно освобождает чашку от блюдца и, подхватив ее и тарелку, проходит в гостиную.       Поставив все на журнальный столик, Никита оглядывается по сторонам и, не найдя пульт, выключает мерзкую передачу с кнопки.       — Mea vita et anima es, — он опускается на колени перед диваном и практически невесомо касается кончиками пальцев лица Гены. — Доброе утро, сокровище.       — Отстань, — бубнит Гена, натягивая края пледа на голову, и тихо кашляет. — Заболеешь.       — Неважно, — Никита складывает ноги по-турецки и, взяв в руки чашку, подносит ее ближе к лицу друга. — Я тебе шиповник заварил, сам, между прочим.       — Какая честь, — Гена прижимает колени к груди, фыркает, когда слабость в теле не позволяет ему сильнее завернуться в плед, и медленно приподнимает голову. — Ты принес апельсины?       — Ты же не ногу сломал, а лишь цветок разбил, — Никита улыбается, когда Гена закатывает глаза и осторожно поднимается, усаживаясь поудобнее. — Наталье Александровне нужен новый горшок.       — Мужик ей нужен, — бубнит Гена, забирая чашку из рук Никиты. — Расставит свои цветы по всему коридору, а потом жалуется, — он отпивает пару больших глотков и зажмуривает глаза.       — Куда ты спешишь? Маленькие глотки делай, — Никита ставит на колени Гены тарелку с киви и двумя чайными ложками, а сам открывает первую попавшуюся упаковку таблеток. — Жар есть?       — Не знаю, — Гена снимает капюшон и недовольно цокает языком, когда Никита достает из кармана пачку сигарет. — На лестничную клетку выгоню.       — Она мешает просто, — Никита перехватывает руку Гены и тянет его на себя, прикасаясь губами к его лбу.       — Что ты делаешь? — Гена закусывает внутреннюю сторону щеки, чувствуя обжигающие капли отвара на своем бедре, и глупо хлопает ресницами. — Щетина колется, отодвинься.       — Не ври мне тут, — Никита отстраняется и внимательно смотрит ему в глаза. — Я не знаю, как это правильно измеряется, но все же, мне кажется, что у тебя жар. Давай, — он протягивает ему пару таблеток и выжидающе смотрит. — Только человек в агонии может смотреть «Давай поженимся».       — Я новости смотрел, — Гена запивает горькие таблетки и возвращает чашку Никите. — Какая все-таки кислая дрянь.       — Зато полезно, — Никита садится на диван, подкладывает подушку под голову и закидывает ноги на стол, скрещивая их в щиколотках. — Давай включай, там еще добрая половина чудо-шоу.       — У кого еще агония, — бурчит Гена, нажимая кнопку включения на пульте, и откидывается на спинку дивана. — Спасибо за лекарства.       — Так, накрывайся пледом и молча смотри гниение разума, — Никита забирает пульт из его рук, прибавляет громкость и кладет руку на спинку дивана, касаясь кончиками пальцев плеча Гены. — Голос береги.       — Даже обнимашки полагаются?       — И чай с молоком и медом.       — Гадость, — Гена закидывает ноги на колени Никиты и устало зевает. — Прости, если я не дотерплю до финала.       — Ну, ты не в первый раз сливаешься с финала, — Никита смеется, когда Гена толкает его локтем, и притягивает его ближе к себе. — Но с этого финала можно, я разрешаю.       — Кстати, я знаю латынь.       — Я знаю, что ты знаешь, — Никита прижимается кончиком носа к щеке Гены и тихо смеется, наблюдая за событиями на экране. — Если я заболею, тебе придется варить мне куриный бульон.       — Хоть всю жизнь, — шепотом произносит Гена, закрывая глаза и коротко улыбаясь, пока Никита перебирает пряди его волос. — In aeternum.