Матовая сеть

Подписание приглашения для Дракона ободрило Рабастана. Весь следующий день он работал крайне продуктивно. Настолько, что ему трижды пришлось приводить свое творение в сознание. Скорое избавление от Малфоя воодушевляло обоих Лестрейнджей. Для старшего это означало обретение полной власти над Бузинной палочкой, для младшего – устранение своеобразного конкурента, владевшего его творением, его парангоном непростительных несколько дней, и неспособного оценить своего везения. Для самого Рона последний росчерк пера по золотому покрытию на бумаге окончательно превратил его жизнь в кошмар. Он не сожалел, что поставил свои инициалы на том приглашении и всецело сокрушался по этому поводу. Все то, чем являлся Рональд Уизли, вдруг прекратило быть единым, разделилось на масло и воду, непримиримо борющиеся. Смерть других уже лежала на нем тяжким грузом, даже бесконечно дорогих и близких, но раньше вина не приходила к нему с такой безжалостной болью в душе, как сейчас. И в тоже время он не потерял убежденности в правильности решения. Да и какой у него был выбор... Если Дракон испытывал что-то подобное, то ничего удивительного в его граничащих с безумством перепадах настроения. Мелодия музыкальных шкатулок сопровождала его спуск в мысленный ад. Вместе с настоящими перьями, из металла, его разум пронзили окрашенные в золото вспышки, оголяющие ранее скрытые плотью ложных воспоминаний события. В этих видениях прошлого беспощадно, подробно и явственно представлялись серебристые глаза, смотрящие чуть надменно, но с заигрывающей хитринкой в глубине, которую разглядеть мог только он. Только ему она предназначалась. Рон застонал. Елозящее по шее острие будто задело сонную артерию. Уизли сам себя убеждал, что мучает его лишь физическая боль. Негромкий, но звонкий лязг перекатываемого по металлическому подносу лезвия прошиб до озноба. Безобидный звук терзал слух не хуже самого орудия. Рабастан раздумывал. Он катал запачканное перо и присматривал более подходящее для следующего узора. Рону казалось, он различает разницу в сиянии каждого. То, что рассекает особенно изящно – бесстыже яркое и тонкое, как девица. Врывающееся, сдирающее целые ломти – крупнее, темнее, оно – изысканный рубанок. И целый набор других орудий солнечного цвета для художника по локоть в крови. Уизли сжал губы, отворачиваясь от напряженного бледного лица, упираясь взглядом в «украшавшие» мастерскую куски кожи с разнообразными орнаментами. И не было никакой надежды на то, что хоть одна принадлежала животному. Замутило сильнее. Безумная, не иначе, одержимость младшего Лестрейнджа имела на редкость мерзкое воплощение. Но у всех ли есть нечто настолько темное в душе, за что может зацепиться Черная метка, подобная паразиту, вызывающему голод у носителя, чтобы насытиться самому? А какая бы была у него навязчивая идея, если бы ему довелось носить метку? Это неожиданное размышление буквально захватило Рона. Он погрузился в себя в поисках своего зверя, тень которого не единожды видел подле ног разгневанного Малфоя, искрящего магией и желанием убивать. И быстро нашел. Это был отблеск, шаловливый огонек, скачущий рядом с ним на протяжении всей жизни. Тут и там искорка была подле него, распаляла его, воодушевляла, сжигала, когда он не давал ей пищи. Его одержимость, его страсть подобна золотому галлеону, волчком закрученному на полотне игрального стола. Если друг, то сам Гарри Поттер. Если девушка, то умнейшая и неприступнейшая. Гриффиндорец до мозга костей, староста, непревзойденный вратарь. Слабость к безрассудству, под руководством мимолетных идей о славе. Самоутверждение за чужой счет и тяга к быстрой наживе. Страсть, да такая, чтобы захлестывала с головой, и все вокруг говорили о его романтической увлеченности. Если игра, то ва-банк. Он всегда считал себя несправедливо ущемленным. И в отместку брал больше положенного, замахивался на лучшее. И нашел идеальное оправдание своей пагубной привычке – обида, истинное лицо которой жадность. До всего, что имело особую ценность. Единственный плюс его зависимости – это столь же сильная жажда жизни несмотря ни на что. Рон вздрогнул и сжался, ощутив осторожное скольжение лишенных тепла рук Рабастана, стиравшего слезы со щек творения. Со стороны это должно быть выглядело жалко. Уизли - каланча, косая сажень в плечах, Уизли - могучие кулаки, и еще недавно владелец успешного казино, точно побитая собака, ожидающая удара даже от тени, боится возможной боли. Затошнило от самого себя. У Дракона тоже тонкие пальцы и холоднючие, как у чертовой ледяной статуи. Но прикосновения Малфоя порождали бурю, огненный ураган от злости и негодования до, мать его, возбуждения. Не первобытный страх мелкого существа, надеющегося забиться в нору и спастись в черноте земляной могилы. - Не дергайся, Парангон, - строго попросил Рабастан, постукивая указательным пальцем по своим бледным губам с крайне задумчивым видом. Очень хотелось сделать, как его попросили, но не из послушания, а из остатков гордости. Кто он? Дворовый запуганный пес, чтобы от страха сжиматься как мягкотелая гусеница? Ему предстояло первое в жизни культурное мероприятие. И сразу же в центре событий, в качестве экспоната на вечеринке Рабастана. Где-то в не охладевшей ко всему части сознания его веселил данный факт. На язык просилась дурацкая шутка про то, что даже не нужно думать о том, что надеть. - Что-то не так. Внутри у Рона все оборвалось и устремилось в бездонную пропасть. Этого он боялся и ждал. Исход любого неудачного творения печален, а разочарование демиурга читалось с каждой минутой все отчетливее. Художник вновь, словно слепец, принялся изучать созданный им узор, убеждаясь в почти полной завершенности своего творения и его несовершенстве. Красота должна быть во всем, даже осязаться как нечто безупречное. Подушечки пальцев замерли на особо тонком узоре на лице, законченном несколько минут назад. Было не больно. Но раны, любезно заживленные Лестрейнджом, ощущались довольно ярко. Как неприятная резь в только наметившейся мозоли. Запутанная вязь не покрывала только участки вокруг глаз и, кажется, именно они вызвали большее недовольство мастера. - Поднимись, - потребовал Рабастан без обычной мерзкой теплоты в голосе. Рон сделал над собой усилие и поднялся. Хотя какой смысл выполнять распоряжения, если ему все равно конец. Но надежда, безумная, как расцветка его казино, надежда на побег не позволила ему раньше времени вынуждать творца убивать себя. На не нем не было ни клочка ткани. Но Уизли не ощущал себя раздетым, наоборот, ему было тесно в том «наряде», который сделал ему Лестрейндж. Хотелось стащить его с себя, оторвать, будто это был налипший полиэтилен. Он уговаривал себя примириться. Не задаваться вопросом, чем закончится его пребывание у братьев. Ведь добился главного – его дети в безопасности. И творческие терзания одного больного ублюдка его не касаются. Помимо собственной судьбы, кое-что лишнее волновало его, продолжало тревожить, скрестись под коркой. Мысленный отчет времени с тех пор, как Рудольфус ушел с подписанным приглашением для лордика Дракона. Должно быть Малфой уже собирается в казино. Догадывается ли он, что его там ждет? Должен. Не тупой же он ящер. Странное, отличающееся от привычных, прикосновение насторожило Рона. Он поднял взгляд на Рабастана, стоящего ближе, чем ожидалось, а его руки с особенной трепетностью оглаживали бедренные косточки творения. - Что-то не так… - шептал себе под нос демиург. – Что-то не так… Ты не такой. Полубезумный шепот прервался, Рабастан прямо посмотрел на свое полотно и с устремленностью стрелы припал ко рту Рона. Он был настойчив и Уизли не решился сопротивляться ему. К тому же было что-то приятное в его поцелуе, в его объятьях – доверительное. Лестрейндж словно пытался напиться им, насладиться и наполниться. Парангон был пуст. Не драгоценный камень, бижутерия, что трескается от легкого нажатия. - Я хочу, чтобы ты… Ты был как тогда… - сбивчиво зашептал художник, чуть отстранившись, и тут же прильнув обратно. Зная продажность Магии Азарта, Рон никогда не рассчитывал на удачу и гребанные ритуалы. Везение для тех, кто не умеет просчитывать свои ходы. Но сейчас интуиция истошно завопила, что это шанс, и нужно воспользоваться им, даже если выгода кажется сомнительной. Уизли положил руки на худое и холодное от испарины лицо художника, притянул к себе и впился в чужие губы так, словно и впрямь собрался наполнить собой бездонную черную душу. Рон не собирался отстраняться, пока сам Лестрейндж не подался чуть назад. Запыхавшийся, со спутанными волосами он был похож на третьекурсницу после первого бурного поцелуя. Глаза сверкали, из них ушла вселенская печаль и разочарование, обретя потаенную надежду на что-то. Безумец. Безумец. Безумец. С запозданием Уизли ощутил отвращение и к себе тоже. - Парангон… Мой парангон, - ласково шептал Рабастан, протягивая меж пальцев рыжие волосы. Потом отстранился и ловко набросил белоснежную накидку на Рона, нехотя запахивая ее. - Ты понравишься всем. Конечно. Как я мог сомневаться, - со сдерживаемым восторгом говорил бывший Пожиратель Смерти, взволнованный, подобно ребенку. Он взмахом палочки заглушил музыкальные шкатулки, оказывается, они все это время играли свою скрипучую мелодию. Скинул с себя фартук и вымыл руки. - Надо подготовить все. Скоро будут гости. - Ты доволен мной? – невозможно было больше оставаться в неведении. – Ты не убьешь меня? Рабастан, посеревший за время работы, улыбнулся, став выглядеть чуть приятнее. Глаза искренне распахнуты в вежливом недоумении. Прям светская беседа. - Художник может затопить своим неудавшимся пейзажем камин, но он не станет сжигать лес и крушить горы. Кто, ты, по-твоему, для меня, Парангон? Риторический вопрос остался без ответа. Рон боялся даже шелохнуться, не то, чтобы высказывать свои сомнительные выводы о том, что к нему и в этот раз не удосужились обратиться по имени. - Ты вдохновил меня, - едва слышно проронил Лестрейндж, поводя рукой, словно нащупывая что-то перед собой в пространстве. - Когда я впервые увидел тебя, еще ребенком, я точно знал, что ты станешь моим венцом. Безумец мог не продолжать. Его отталкивающий расфокусированный взгляд, бескровные губы, растянувшиеся в рафинированной улыбочке, и дирижерские движения пальцами, словно держащими перо, рассказали больше и страшнее любых слов. - Я продолжу творить тебя. Я буду доводить тебя до совершенства. Пока не буду полностью удовлетворен. Жуткая, пробирающая уверенность в этих словах обрушилась на Уизли приговором, лишающим дара речи вердиктом о пожизненном заключении в пыточной. Все внутри сжалось от обреченности, предстояла нескончаемая мука красотой.