О семье в трех словах

У Харухико глаза горят едкой, страшной ненавистью — те же глаза, что час назад умоляли тебя остаться и стать семьей. Руки — те руки, что так бережно и с такой любовью обнимали тебя в детстве; в приюте, когда было особенно невыносимо, холодно и страшно; в твоей комнате, когда был раздражен отец, — не трясутся даже самую малость, а дуло пистолета направлено точно тебе в лоб. Тебе. Его драгоценному Кенске. Ты реагируешь не сразу: ты просто оцепенел. Все вокруг кажется заторможенным, будто бы в замедленной съемке, а может, это тебя просто заморозили, ввели наркоз — а как иначе объяснить эту нарастающую тупую боль в сердце? Сенсей защищает тебя, целится в твоего старшего брата и говорит тебе не лезть, но ты все равно путаешься под ногами. Два выстрела с периодичностью меньше одной минуты сотрясают воздух. «А семья?..» — повисает на языке. — Не прикасайся ко мне. Ты отшатываешься от Харухико скорее по инерции, чем благодаря здравому смыслу. Ты смотришь на него с отчаяньем, а он видит в тебе целый мир — мир, счастье и семью, которые ты потопил. Ты — виновник всех его бед. Он молчит, но ты просто знаешь. А семья? Нет больше семьи. * Любой другой на его месте проникся бы горем; любой другой позволил бы тебе нареветься всласть, проклясть весь мир и полюбить его по крупицам заново; любой другой — но на месте Акечи всегда Акечи, методы которого делятся на жесткие и очень жесткие. Ты кричишь и бросаешься на него с кулаками; он — твоя полная противоположность, слишком флегматичен и чересчур спокоен. Уж он-то знал, уж он обязан был знать! И ведь знал, но сказал целое ничего. Не затушил ложную надежду. Не спас. (да никогда не спасал) У тебя нервный срыв и ошибка за ошибкой. У тебя правда, у тебя злость, у тебя все, что ты хотел защитить, только что разорвали как старую тряпку и прошлись по чувствам в уличной обуви. Ты бежишь, желая не то ударить, не то обнять, и сенсей ставит тебе подножку и смотрит сверху вниз. Так же, как сколько там, пять лет назад? Холодно. С безразличием. В его взгляде нет ни грамма отеческой любви (да что там, ты в принципе понятия не имеешь, что такое отеческая любовь и нормальная семья). Разве что то, чему учат в школе: семья — функциональная ячейка общества; семья незаменима; в семье тебя любят таким, какой ты есть; семья всегда придет на помощь; семья не даст тебе вот так вот взять и сломаться. Они смотрят на тебя — кто с презрением, кто с оттенком сострадания, кто с абсолютной безучастностью. Они смотрят, но ты не видишь семьи. — Бесполезный клоун, в придачу постоянно влипающий в неприятности, вам не нужен, хах? Молчание. — Ах, ну да, я же самолично привел себе замену. Ты смотришь на Кобаяши испепеляющим взглядом и все, чем этот парень вообще мог быть тебе симпатичен, улетучивается за одно мгновение. Он невозмутимо доедает свой ужин, и его невозмутимость, тянущая на десять баллов по шкале пофигизма, выводит тебя из себя. Это как будто тебе смяли легкие — и вдохнуть больше нет сил. Ненависть, перемешанная с отчаянием, ингалятором и бесконечными батарейками делиться явно не собирается. Грань истерики рвется на лоскуты. Ты с проклятьями убегаешь прочь — так, как всегда привык бежать от проблем. Ты нашептываешь: «Семья. Семья». И внутренний голос ядовито вторит: рухнувшая. * Дождевые потоки стекают со светло-каштановых волос и смывают вместе с собой горькие слезы. Ты, на самом деле, ни черта не сильный. Размазня. Плакса. Не можешь без тех, кто рядом. У дождя есть огромное всем известное преимущество: в нем можно спрятать себя, боль и слезы. Ты оглушительно чихаешь и задумываешься о минусах ненастной погоды просто чтобы думать о чем-то еще. О чем-нибудь не на букву "с". (Семья, Сенсей, Старший брат) — Йо. Меньше всего на свете тебе хочется сейчас видеть Кобаяши, но он преданно тащит для тебя куртку и несъеденную вторую булочку с неизвестной начинкой. В обычное время он единолично может съесть хоть пятьдесят, и, судя по его недовольной мине, куртку Кенске седовласому впихнули насильно. Можно ставить на кон все золото планеты — Иноуэ постарался. Будь твой мир стабилен как прежде, ты бы обязательно улыбнулся. Но в нем (и в сердце) дыра, какую не залатаешь скотчем, а Кобаяши все еще наплевать. Ты чувствуешь это почти физически. — Зачем ты здесь? — спрашиваешь хрипло. От слишком долгого плача и крика адски першит в горле. — Хм? — хмурится Кобаяши. — Куртку тебе принес. Если ты простудишься и умрешь, кто убьет меня? И правда. Тебе нечего возразить, так что ты берешь брошенную им куртку и повязываешь вокруг талии за ненадобностью. Тебе холодно, но лишь в душе. Кобаяши никак не реагирует на то, что ты не стал надевать куртку, — он всучивает тебе промокший за секунду пакет с яркой символикой магазина, садится рядом и молча болтает ногами. Ты смотришь на него — в тебе борются несправедливая ненависть и приглушенная вина. — Я назвал тебя монстром. Кобаяши пожимает плечами. — Не ты первый, не ты последний. — Но… — Послушай. Мне плевать, что ты там сказал и что чувствуешь. Убей меня. А затем можешь умереть сам. Лицо Кобаяши такое детское — даже когда он хмурится и говорит об убийствах на полном серьезе, выходит умилительно. От его слов тебе и смешно, и горько. — О семье в трех в словах: важное. Нужное. Рухнувшее. Ты уходишь в свои мысли и слишком резко это выдаешь. — Что? — Кобаяши наклоняет голову вбок и скучающе смотрит на тебя алыми искрами глаз. — Пошли домой уже, я хочу спать. Ты молчишь и не сдвигаешься с места. В общем-то, у Кобаяши тоже нет семьи, тоже никогда ее и не было. В общем-то, ему было в триста раз паршивей, чем тебе. В общем-то. Ну и к черту. У вас у обоих нет семьи. И семьей друг для друга вам не стать. Просто Кобаяши — счастливчик, который не знает даже привкуса того, что значит любовь и семья. А ты знаешь. (и ты сломался) * О семье в трех словах: — важное; — нужное; — рухнувшее; — (ну давай, Кенске, собери себя).