По дням

Понедельник.

      Урие медленно, но целенаправленно движется по траектории самоуничтожения под названием «повышение» — самому тошно от этого слова. Мацури-новый-отряд-тренировки, между этим пару часов сна (и кошмаров) — и по новой, но привычной программе, вбитой в пустую голову.       Арима как-то говорил (не ему, но Урие слышал): «Не разговаривай с гулями». И Урие слушается, — это он теперь хорошо умеет делать, Мацури постарался, — каждый раз игнорируя приветствие Хайсе, впрочем, как и самого его. Ведь он только и делает, что ходит с Нимурой под ручку с ублюдской улыбкой на лице, и как назло часто встречается в тесных коридорах CCG. Урие даже не замечает его (хотя, конечно же, всё он видит). Ему так всё равно, что дальше просто некуда (опять же, только с виду). Сайко бросает в дрожь каждый раз, когда она проходит мимо Хайсе, и она, как обычно, прячется за спину Урие — тот почти привык, это даже (почти) не бесит. При виде этого нового Хайсе светлые и тёплые воспоминания о семье — иногда кажется, что это были не воспоминания, а всё же галлюцинации, — обо всём хорошем стираются тёмным, насмешливым взглядом.       Хайсе, облокотившись на стену, внимательно смотрит на них, в основном на Урие, Сайко он старается не замечать по своим каким-то принципам. Для него Урие — воплощение безысходности в чистом виде: бледный, с синяками под глазами, озлобленный на весь белый свет, но взгляд всё такой же дерзкий, как прежде. Хайсе это определённо нравится, ему вообще теперь какая-то мерзость нравится.       — Как дела, Урие-кун? — Его голос немного хриплый, непривычный для слуха.       Урие сверлит его взглядом: в человеке перед ним от Хайсе уже ничегошеньки и не осталось. Из нынешнего этого Хайсе будто бы выбили излишнюю, если не совсем всю, мягкость, тошнотворную доброту и проблески человечности, а на остатки натянули чёрный плащ и снисходительную улыбочку, от которой начинает подташнивать. Хочется стереть её с лица чем-то тяжелым. Хотя можно и кулаком. Вмазать посильнее, до хруста суставов.       В каждом его взгляде и слове Урие чувствует насмешку. Что-то вроде тычка в собственную слабость и её последствия. Хайсе сам по себе насмешка над его жизнью: гуль-наставник — смешно даже. Но Урие не смеётся (никогда). (сдохни)       Урие приходится уделить ему внимание, всего пару секунд, не больше. Давит его презрительным взглядом, так и читается: «Фу, гуль, мерзость, свали». Даже раньше уважение к наставнику для него было правилом, вилами по воде писаным. А сейчас и тем более плевать ему на подобное. Рядом с ним словно все самые худшие воспоминания всплывают перед глазами. Урие недовольно морщится:       — Нормально, — и быстрым шагом идёт к лифту, а Сайко едва успевает бежать за ним.       — Хочу зайти к вам домой, — мирно говорит Хайсе.       Он, как ни странно, говорит открыто, честно. Только они ему больше не верят — Хайсе это понимает, но всё же пытается (или же давит на жалость).       «К вам», — отдаётся эхом в голове Урие. Звучит неплохо. Ему нравится.       — Не стоит этого делать. — Он едва заметно усмехается.       — Кто этого не хочет? — Хайсе мимолётно задевает взглядом Сайко, но вновь переключает внимание на него. — Ты, Урие-кун?       Урие презрительно смотрит на Сайко, та поджимает губы, отворачивается. Её, в общем-то, никто никогда и не спрашивал, только Хайсе в прошлом, и только если из вежливости. А сейчас он и вовсе её игнорирует — отвечать незачем. (трусиха)       — И я тоже, — недовольно бубнит Урие и быстро жмёт на кнопку.       Когда двери лифта наконец-то закрываются, он сжимает кулаки и едва слышно шепчет:       — Бесит.       Сайко пожимает плечами — не определилась. Хайсе её тоже в какой-то мере бесит. Хотя она сама не уверена, что её бесит: то ли он, то ли собственная глупость и наивность, что заставляла (и заставляет) в него верить. Она украдкой смотрит на Урие: губы нервно дёргаются, сразу видно — злится. Последнее время она заметила, что он всё чаще высказывает, что думает, и показывает свои эмоции. Отрицательные, разумеется, положительных у него, кажется, вообще нет.       Почти сразу на пороге дома они слышат звон бьющейся посуды и громкие причитания Тоумы.       (опять)       — Простите, — говорит Аура, глядя на них.       Урие разозлился, если бы то был первый раз, но это не первый, и даже не десятый.       — Ничего (ты же криворукий), — отвечает Урие и внимательно смотрит на расстроенного подчиненного, после чего добавляет: — Если тебе нечем заняться, дам тебе задание.       — Конечно, Урие-сан. — Аура отвечает моментально.       — В этой комнате полно хлама. — Он указывает рукой на комнату Хайсе. — Просто кинь всё в пакеты. Это на мусор.       Зная удачливость Ауры, то едва ли хоть пара вещей переживёт эту уборку. Сайко толкает Урие в бок и тихо что-то недовольно бубнит себе по нос.       — Я помогу! — бодро добавляет Тоума.       (ещё лучше)       Они скрываются в комнате. Сайко ложится на диван, Урие садится в кресло и задумчиво смотрит на часы, словно выжидая чего-то.       — Он хочет зайти к нам, да? — Едва ли Сайко спрашивает, скорее, уточняет, точно ли он это сказал или ей показалось.       Она больше не называет Хайсе по имени. По её мнению «он» — наиболее подходящее слово для описания этого Хайсе. Урие не протестует.       — Наверное, посмеяться больше не над чем, — фыркает он. (за кого из нас ты вообще волнуешься, дура?)       Через несколько минут слышится первый звон, и он злобно усмехается. Сайко передёргивает от этой картины. Урие направляется в свою комнату с (почти) хорошим настроением.       (можно спать с чистой совестью)       Но спится ему плохо. С совестью всё в порядке, только кошмары снятся. Слишком реалистичные, большая часть вообще воспоминания. Снится мёртвое тело Ширазу, насмешливый взгляд Хайсе (лучше бы мёртвый Хайсе), вечно недовольный Мацури (и он лучше бы тоже был мёртвым).       Урие в последнее время (очень) мало спит.

Вторник.

      В дверь стучат громко, настойчиво. Урие не встаёт с дивана — знает, кто стоит на пороге. Остальные члены отряда в своих комнатах, стук слышат, но открывать никто не собирается. Урие уже всех предупредил, а новому отряду дела нет до Хайсе. Для них он Жнец CCG и бывший наставник бывшего отряда куинксов. Без указаний командира никто с места не двинется.       (хорошо их выдрессировал)       Первой не выдерживает Сайко (ну, а кто ещё) и подходит к двери. Урие плетётся следом за ней. Её руки заметно трясутся, но она всё же нажимает на ручку.       На пороге, как и ожидалось (но не хотелось), стоит Хайсе. Он приветливо улыбается (если эту ублюдскую ухмылку можно назвать улыбкой) и говорит:       — Добрый вечер, Сайко.       — Ага, да, добрый, наверное. — Сайко не спешит отпускать ручку двери. Её взгляд ложится на красную перчатку на руке Хайсе. На лице мелькает страх: очень не хочется видеть, что скрыто под перчаткой.       — Впустишь меня?       Она лишь качает головой из стороны в сторону и не может оторвать взгляда от его руки. Сказать «нет» (и «да» тоже) у неё не хватает смелости.       — Сайко, ты злишься? — Его голос ласковый, такой родной, что у неё слёзы наворачиваются на глаза.       Хайсе кидает взгляд на Урие, который стоит за её спиной, в поисках поддержки (зря), но тот лишь ухмыляется.       (смотри на неё)       Все же Сайко находит силы поднять глаза и взглянуть ему в лицо. Хайсе опять улыбается, а у неё сердце словно на части трескается от этого ужаса.       — А что я ещё могу? — Она говорит тихо, по щекам текут слёзы. — Вы же нас бросили, бросили, бросили…       — Я…       Сайко топает ногой, не давая закончить фразу. Знает, что если он что-то скажет, она поверит, простит его, потому что в её пустую голову хорошо вливаются глупые мысли. Она чувствует, что её начинает подташнивать от этого лживого (вроде бы) Хайсе, (вроде бы) извинений, (вроде бы) улыбки.       — Кто (что ты такое?) ты? — Сайко почти кричит.       Хайсе шарахается назад и смотрит на её заплаканное лицо — злости там нет ни капли, только обида. Урие держит её за воротник рубашки, чтобы она не вышла за порог дома босыми ногами. Но Сайко это не сделает, для неё этот порог — черта, которую никто чужой не может переступить, а выйти за неё она боится.       — Я лишь хотел… — Его больше никто не слушает (и не хочет).       — Прийти и сделать вид, что заботишься о нас? Захотели — пришли поиграть в семью, захотели — свалили?       (она выглядит жалко, да?)       — Это ваше представление о семье, Ха-й-се? — Его имя она протягивает нараспев, так мерзко, что Хайсе даже кривится.       Не в силах больше смотреть на это, Урие захлопывает дверь перед лицом Хайсе, пока он не разнёс их дом к чёртовой матери. Сайко утыкается ему в грудь и рыдает навзрыд. Это (не) бесит. Урие пинает рядом стоящий пакет с вещами Хайсе, которые они так и не выкинули. В пакете что-то разбилось — кажется, это была чашка или надежда на что-то лучшее.       Урие опять снятся кошмары.       Сайко вообще не спит.

      Среда.

      В их доме каждый встаёт в определённое время. Первый Урие — он любит потренироваться с утра; потом Сяо, которая любит бегать поутру; Тоума почти в то же время (как он может ей уступить?); Аура с утра предпочитает читать, сидя в своей комнате. А Сайко (тут и так ясно) просыпается позже всех, и то после взбучки от Урие. Отряд собирается вместе только за завтраком — такая глупая и одновременно милая привычка, которая осталась от прошлого отряда.       Но сегодня порядок действий был слегка изменён. Урие, хоть и встал первым, тренироваться не хочет. Он стоит за плитой, в третий раз пытаясь приготовить кофе. Не такой, как обычно, — растворимый, который только надо кинуть в стакан — и готово, — а настоящий, такой, какой готовил (чёрт бы его побрал) Хайсе. С приятным запахом, с лёгкой горчинкой и насыщенным вкусом.       У Урие ни черта не получается (он же не Хайсе).       Следующей приходит на кухню Сайко, которая, похоже, даже не ложилась: под глазами мешки, кожа век красная, воспалённая. Плакать она, кажется, тоже не переставала. Урие ставит перед ней чашку (подобия) кофе и садится напротив. Она делает большой глоток (боже, какая мерзость) и сжимает ладони в кулаки.       — Я… — Сайко заминается, перед тем как продолжить, — видно, что говорить это ей тяжело. — Я очень-очень-очень сильно хочу…       (заткнись)       Чашка в руках Урие покрывается паутиной трещин.       (не говори этого)       — …чтобы он вернулся. — Сайко даже не моргает, когда эта самая чашка разлетается вдребезги об стену за её спиной. Только голос слегка дрогнул. — Хочу, чтобы тот Хайсе вернулся.       (замолчи)       — …чтобы всё стало как прежде. Маман — не «он», а тот милый Хайсе, который был к нам так добр, Муччан — растерянный, со смущённой улыбкой, которая тебе нравилась, Ширагин — любой, главное чтобы живой, и ты…       (пожалуйста, замолчи)       — …целеустремлённый, грозный, с недовольным лицом и злобными фразочками в адрес Маман.       (закрой рот)       — …этого больше не будет, да? — Сайко слабо улыбается и качает головой. На ответ даже не надеется, точнее, он ей точно не нужен. — Всё будет нормально, Печенька-кун. Ах, простите, командир Урие.       — Не будет, — рявкает Урие и почти выбегает из комнаты.       — А я подожду. — Она смеётся ему вслед, так разбито, что кажется, лучше бы она просто заплакала.       Этим вечером она (очень неровно) отрезает себе волосы, а Урие хочет сломать Хайсе ноги, чтобы тот больше никогда не смог явиться на порог их дома, вновь состроить из себя заботливого папу (или маму, или хрен пойми кого, но милого и заботливого), а после бросить их с (сворованной у Нимуры) ублюдской улыбкой на губах. Жалко только, что Хайсе гуль — конечности регенерируют (уже проверено).

Четверг.

      Хайсе последний, кого хочется видеть Урие после тяжелого дня. Хотя он всегда последний в списке, кого Урие хочет видеть в независимости от дня, времени и обстоятельств. Но Хайсе будто специально ждёт, чтобы появиться в самый хреновый момент его жизни, например, после очередного посещения кабинета Мацури.       — Урие-кун, как самочувствие? — Звучит как «Ты хреново выглядишь, да-да, но я тебе это всё равно скажу». — Не высыпаешься, наверное?       (вот же сука)       Его голос с долей некой насмешки (Урие это кажется).       — Всё нормально, — произносит он сквозь зубы. Хотя слово «нормально» ни к чему в его жизни не подходит. — Себя-то видели?       Хайсе изумлённо вскидывает бровь. Он, как ни странно, выглядит прекрасно: мрачно, мерзко — для гуля самое то. Кошмары явно не мучают — он сам ходячий кошмар (для Урие). Урие указывает взглядом на красную перчатку, которая скрывает под собой нечеловеческую руку, Хайсе усмехается — намёк понят хорошо, но говорить не хочет на заезженную тему.       — За тобой теперь приглядывает Вашу? Да? — Хайсе не спрашивает, вопросительная интонация только смеха ради.       (приглядывает? вот как это называется?)       — Будь осторожен, — более ласково говорит Хайсе, ощущая в воздухе накал.       Урие плевать хотел на пожелания. Плевать он хотел и на Хайсе вместе с его треклятой добротой.       — С вами опасней (гуль же).       — Чем же? — Хайсе смотрит ему в глаза и недобро улыбается.       Урие кривит губы в некоем подобии улыбки (кто бы мог подумать). Он не хотел это говорить, но улыбка Хайсе бесит сильно, и Урие чистосердечно выговаривает слова, долго ношенные в душе:       — Вы же гуль.       Ему стало легче. Он даже, кажется, сказал это с радостью. Скинул с себя что-то мешающее, поставил точку в их недоотношениях наставник-ученик. Тыкнул Хайсе его место.       (кто-то должен был это сказать)       Улыбочка Хайсе на секунду дрогнула, но всё же выстояла напор. Он недобро прищуривает тёмные, с серыми проблесками глаза и смотрит на свою нечеловеческую руку. Урие рефлекторно делает шаг назад и упирается лопатками в стену. Тело действует по инстинктам — хоть всего на секунду, но ему становится страшно.       Хайсе двигается бесшумно, быстро, пара шагов — и он уже прямо напротив Урие. Ладонь в красной перчатке крепко обхватывает плечо, как будто невзначай сжимает и надавливает, заставляя Урие скривиться. Почему-то сейчас разница в росте на три сантиметра кажется не такой уж и большой. Даже, скорее, сейчас выше был Хайсе.       Его дыхание, тихое, ровное, отдаётся в голове Урие пульсацией. Хайсе продолжает мерзко улыбаться, словно улыбка приклеилась к его губам. Все же её лучше бы стереть кислотой — надежней (гуль же).       — Что, боишься меня? — От шипящего голоса по коже пробегают мурашки. Его зрачок пылает ярко-алым, вокруг яро пульсируют вены с RC-клетками.       (Гуль!)       — Противно рядом с вами (воняет мертвечиной), — констатирует Урие, — и это уберете. — Он косится на руку.       Урие её не видел (и не хочет видеть), но наслышан про неправильно (хотя для гуля она как раз правильная) отросшую конечность. Хайсе как-то печально вздыхает, стягивает перчатку и поднимает руку на уровень глаз. Урие замирает: плохое предчувствие. Он рассматривает руку: кожа покрыта чешуйками, почти чёрная, по виду шершавая. К горлу подкатывает ком.       (точно тварь)       — Нравится? — спрашивает Хайсе.       Он старается не смотреть на неё, кажется, самому тошно от её вида. Но Хайсе держится.       — Просто омерзительно (как и ты), — честно говорит Урие.       Хайсе улыбается в ответ, тянет к нему руку и хочет коснуться его кожи. Урие пытается отвернуться, но Хайсе подаётся вперёд, прижимает его к стене собственным телом и дотрагивается до его щеки. Урие морщится: ладонь холодная, как у мертвеца — ничего человеческого.       Когда Хайсе проводит чёрным острым когтем по нижней губе, Урие кажется, что его сейчас стошнит от омерзения. Остатки самообладания летят к чертям.       — Руку уберите, — злобно шипит он и скалит зубы.       Хочет клацнуть и откусить пару пальцев. Щеку неприятно саднит, словно её потёрли наждачной бумагой, а тело и вовсе онемело от происходящего. Урие чувствует, как какухо начинает реагировать на его злость. Глаз тут же загорается, а Хайсе это смешит. Его смех тихий, хриплый, звенит в голове и отдаётся эхом.       — А то что, укусишь? — вяло говорит он. — Я не против.       Не спеша расстегнув верхнюю пуговицу на плаще, Хайсе отклоняет голову вбок и берёт Урие за шею, тянет к себе, разрешая (даже, скорее, заставляя) прикоснуться. Урие хватает его за воротник рубашки, почти рычит.       (бесит)       Он вгрызается зубами в шею, прямо в светлую кожу, на которой хорошо виднеются тёмные нити вен, сжимает челюсть, — хочет перегрызть ему глотку — но ни сил, ни смелости у него не хватает. Заостренные клыки пробивают плоть первыми, и Хайсе едва морщится, прижимаясь плотней, вдавливает его в холодную стену.       Его дыхание тяжёлое, медленное, Урие кажется, что Хайсе нравится происходящее. Он задумываться не хочет, откуда в Хайсе мазохистские наклонности. Урие знать не хочет, откуда в нём самом извращённые садистские проявления, которые только угождают Хайсе.       Через минуту он разжимает зубы, отстраняется и смотрит, как ранки на шее уже начинают затягиваться.       Хайсе его бесит, несомненно бесит.       (какая мерзость)       Как ни странно, Хайсе на его мысли не отвечает, хотя всё легко считывает по лицу Урие. Он вновь давит ему на шею, заставляя вгрызться зубами ещё сильней, просовывает руки между стеной и его спиной, побирается под рубашку и заострёнными когтями проводит вдоль поясницы, поднимается выше, проходится по чувствительному месту в районе какухо.       — Все хорошо, Урие, — зачем-то произносит Хайсе, второй рукой гладит его по волосам, перебирая отросшие пряди. Его голос без въедливой язвительности или насмешки, словно он прощает его за всё на свете, понимает, помогает, поощряет. Говорит тихо, ласково, успокаивающе, и мысли в голове Урие собираются обратно. — Всё хорошо, всё хорошо.       Кажется, Хайсе сам не верит в то, что говорит (в конце концов, врать он так и не научился).       (бесит, бесит, бесит)       Урие сжимает челюсть сильней, затыкает себе рот, чтобы не закричать. Кусает ещё раз, раздирая почти зажившие раны заново. Ещё не хватало, чтобы гули ему сопереживали. Если уж Хайсе его успокаивает, значит, дальше будет только хуже. Его кровь горькая, будто бы ядовитая, голова идёт кругом, а собственное тело словно из ваты, податливое, яро откликается на каждое его прикосновение (это унизительно).       — Закройте рот.       — Уже осмелился на угрозы? — резко спрашивает Хайсе.       Урие (немного) успокаивается — бросаться больше не хочет. Хайсе отходит на шаг назад, задумчиво смотрит и протягивает руку вперед. Кончиками пальцев проводит от шеи до ремня на брюках, вызывающе царапает его ногтями.       — Смотрю, уже меня не боишься? — Он кидает взгляд на выпирающую ткань в районе паха.       — Свалите, — чистосердечно советует Урие.       Хайсе смеётся, но убирает руку, тянется к его уху и тихо шепчет:       — В следующий раз не съешь меня заживо.       Стиснув кулаки, Урие смотрит ему прямо в глаза, но там ничего нет. Взгляд пустой, безжизненный. Злиться на него почему-то не хочется, точнее, там не на что злиться. Словно перед ним стоит живой мертвец, который дышит только благодаря сверхъестественной силе. Места, где он прикасался, горят, губы жжёт. Урие отходит на метр и только тогда решается что-то сказать. Чем дальше от Хайсе, тем уверенней он себя чувствует.       — Даже если так, то ничего с вами не станется, — устало парирует он и (очень быстро) идёт на выход.       (гуль же)       Съесть Хайсе кажется неплохой идей.

Пятница.

      Урие и Сайко почему-то теперь стараются ходить вместе. Наверное, Урие просто страшно представить, что будет в следующий раз, когда они встретят Хайсе. Они идут в кабинет, навстречу (как назло) идёт Хайсе, а рядом, как всегда, Нимура. Он что-то весело говорит, но, заметив их, тут же осекается и кривит губы в лучшей из своих улыбок.       — Хорошего дня, — вскользь говорит Хайсе и тоже улыбается (теперь ясно, у кого он этому научился).       Сайко улыбается в ответ, широко, немного грустно, но искренне, так, как это делал Хайсе, выдавливая из себя всю нежность. Ей страшно после произошедшего. Действительно страшно, до мурашек по коже, от этого тёмного взгляда и странной улыбки. Если бы не непонятно откуда взявшаяся смелость (глупость), Сайко бы уже плакала со страху. Кажется, что этот Хайсе отчаянно пытается казаться лучше, походить на того самого Хайсе из недалекого прошлого. Он так отчаянно пытается, что выглядит просто жалким.       Ему никто не отвечает, Урие лишь хмуро кивает на пожелание. Когда он проходит мимо, Хайсе едва ощутимо дотрагивается до его ладони, а Урие моментально дёргается будто бы от удара током. Сайко подозрительно хмыкает, но ничего не говорит (это ещё хуже). Ей это не (очень) нравится. Видеть, как всегда грозный Урие ломается от одного прикосновения. Хайсе даже не смотрит на него, делает вид, что ничего не произошло. Сайко больше не хочет улыбаться ему, да и видеть его тоже, а Урие хочет отрезать себе руку, где на тыльной стороне ладони всё ещё жжёт его прикосновение.       — Это нормально? — Сайко дотрагивается кончиками пальцев до его ладони.       — Свали.       И она, пожав плечами, уходит в своей кабинет, оставив Урие, как он и (не) хотел, одного.       Уже вечером он идёт по коридору быстро и как можно тише (Сайко-то рядом нет, смелости поубавилось). Это уже вошло в привычку. Делает шаг, чтобы свернуть, замечает там Хайсе и Сайко и останавливается. Он что-то говорит, та понимающе — или делает вид, что понимает, — кивает в ответ.       (предательница)       Кажется, Хайсе говорит что-то про Муцуки, а Сайко с ним соглашается. Похоже, это уже конец их разговора. На прощание он тянет руки, чтобы привычно потрепать её волосы. Но она шарахается назад, с испугом смотрит на него и отходит ещё дальше. Хайсе лишь кивает (а что ему ещё делать?).       Сделав шаг назад, Урие прислоняется к стене и ждёт пару минут, пока они разойдутся, после чего всё же выворачивает из-за угла и встречается лицом к лицу с Хайсе.       — Урие-кун, подсматривать нехорошо. — Его губы растягиваются в улыбку.       —… (да я и не хотел).       Хайсе делает шаг вперёд, Урие — назад и вновь натыкается на стену.       — Ты от меня бегаешь? Мы, вроде бы, нашли общий язык.       От воспоминаний по телу пробегают мурашки, Хайсе это замечает. Ему это нравится. Урие и вправду выглядит жалким (не больше, чем он сам), разве что взгляд по-прежнему дерзкий (это не надолго.)       (и ты свали)       — Ваши каннибальские наклонности — не наш общий язык.       А Хайсе можно назвать красивым, но Урие не будет (из-за своих принципов). Каждое его движение мягкое, гармоничное, изящное. Чёрные волосы красиво обрамляют лицо, даже мрачная гримаса на нём (почти) не портит его. Усталый или же просто пустой взгляд тёмных, почти чёрных глаз придаёт ему некую долю отстранённости — за это хочется ударить посильней прямо в красивое личико, чтобы увидеть на нём хоть какие-то эмоции.       — Мои? Может, всё же твои?       (ебанутый)       — Отойдите, — собственный голос со стороны звучит жалко, — у вас (гулей) что, проблемы с ориентацией?       (кажется, у меня с ней тоже проблема. это заразно, да?)       Хайсе берётся за чужой галстук, резко тянет вниз, наматывает его на руку, почти душит им. Урие открывает рот, чтобы глотнуть воздуха, и чувствует, как чужой язык скользит во рту, проходит по зубам, сплетается с его собственным.       (блядь, блядь, блядь)       И он не сопротивляется, безвольно отдаваясь Хайсе без остатка. Жмётся к нему всем телом, напрочь выкидывая из головы все мысли. Отпустив галстук, Хайсе мигом отходит на безопасное расстояние, пока Урие растирает шею.       — Мерзость, — констатирует он, вытирая рукавом свои губы.       (словно с мертвецом поцеловался)       Хайсе тихо смеётся. Он считает так же.       — А мне показалось, тебе понравилось.       Ему не показалось. Но Урие считает (хотя сравнивать не с чем), что Хайсе отвратительно целуется.       Придя домой, Урие собирается выкинуть все пакеты с вещами Хайсе, но Сайко мёртвой хваткой вцепляется в них, вырывает у него из рук и тащит к себе в комнату, где они гармонично смотрятся на фоне бардака.       Урие ненавидит её за тупость и веру в этого ублюдка по имени Хайсе.       (дура, блядь, конченая)       Урие ненавидит Хайсе больше всего на свете за его ублюдскую улыбку и нежные, ласковые прикосновения.       Урие ненавидит себя, кажется, больше, чем Хайсе, за хоть и мимолётное, но всё же желание побыть слабым в его руках.

Суббота.

      Урие уходит из офиса очень рано, плюнув на все дела. Главное — только бы не увидеть Хайсе. Рядом с ним собственные желания не стыкуются с мыслями.       Хайсе заходит в тренировочный зал, мимолётно цепляется за Урие взглядом и улыбается краем губ. Он смотрит ему в глаза, и штанга на плечах Урие весом в сто пятьдесят килограмм кажется намного легче, чем этот его добренький взгляд.       У него красивые губы: тонкие, правильной формы, мягкие — Урие знает это не понаслышке. Такие хочется кусать много раз подряд. Кожа на шее светлая, в контрасте с тёмной одеждой кажется почти белой, на ней хорошо были бы видны укусы, засосы.       (перебор)       — Нужно поговорить. — От его голоса у Урие мурашки бегут по телу. И вовсе не из-за страха.       Урие недовольно кивает в ответ — говорить он как раз и не любит.       — Я не участвую в зачистке острова Русимы. Мы, отряд Аримы, будем обеспечивать охрану Кокурии.       — Ясно (надеюсь, ты умрешь), — коротко отвечает Урие и пристально смотрит на него       Хайсе улыбается, по-родному, почти как раньше. Получается (очень) плохо. Впрочем, раньше тоже было не очень. У Хайсе всё не очень.       (даже целуется не очень)       Резкие слова Хайсе возвращают Урие на землю:       — Муцуки, пожалуйста, прошу, спасите его.       (тебе больше не за что зацепиться?)       Урие стыдно за то, что мысли его направлены в другую сторону, и он трясёт головой, словно желая выкинуть их оттуда. Но они никуда не уходят. Кажется, Хайсе слишком много: в мыслях, в желаниях, в нём самом.       — Хорошо (я бы это сделал и без твой просьбы).       Серьезный разговор не клеится, и повисает тишина. Хайсе выглядит очень обеспокоенным (это странно). Будто бы он вправду о них беспокоится.       (галлюцинации, бред)       — Как Сайко?       — Нормально… — Урие запинается.       (не дала мне выкинуть твои вещи, потому что она, дура безмозглая, теперь спит и видит, что ты вернёшься)       Хайсе вопросительно вскидывает бровь и лукаво улыбается.       — Ничего, — тут же добавляет Урие.       В одну секунду Хайсе уже оказывается напротив него, так близко, что Урие чувствует дыхание на коже. Он дотрагивается до губ медленно, просто замирает, словно ждёт чего-то.       (не надо)       — Всё будет хорошо. — Из уст человека (нет) с таким мрачным лицом, как у Хайсе, фраза звучит не слишком оптимистично.       — Будет (нет), — коротко выдыхает Урие ему в губы и закрывает глаза. Он наконец-то понимает, что значит быть слабым. Настолько слабым, что собственные жалкие желания берут верх над здравым смыслом и всеми принципами, по которым он жил все двадцать лет.       У Хайсе острый язык, который настойчиво проникает в чужой рот. Это так унизительно, что у Урие коленки трясутся от его прикосновений, и сердце бьётся слишком сильно, до боли в груди. Он чувствует как сползает вниз по стене, вместе с Хайсе, поцелуи которого как кислота. Свободной рукой он быстро проникает по резинку шорт и сжимает в ладони возбужденный член.        — Можно?        Урие не отвечает, закрывает рот ладонью — не дай бог кто-то из qs услышит, — и раздвигает ноги, позволяя Хайсе устроится между ними. Положив ладонь ему на голову он сжимает волосы и упирается ступнями в пол. Он чувствует, как Хайсе медленно берет член в рот, и давит на затылок, не обращая внимание на его фырканье.       (отвратительно, отвратительно, отвратительно)       Наверное, Хайсе всё же хорошо всё делает. Урие не открывает глаза, медленно разжимает и сжимает кулаки, стягивая его волосы. Собственное тело — предатель номер один, плавится под чужими прикосновениями, ему точно всё нравится.        Ему кажется, что его сейчас стошнит, если он откроет глаза. Этого точно не стоит делать, он сжимает волосы в руке всё сильней, а Хайсе чуть царапает когтями его ногу через брюки. Его запах — Урие был бы рад никогда его не знать, как и самого Хайсе.       Урие давится собственными стонами, когда он берет глубоко, так что член утыкается в глубоко в горло. Ему уже не кажется — его тошнит.       Плохо, (очень-очень), очень плохо, когда даже собственное тело тебя не слушается (да его вообще никто не слушается). (нужно что-то сделать)       И следующее, что чувствует Урие, — боль в руке, резкий (и горький) запах крови. Он открывает глаз. Хайсе стоит на расстоянии метра и держится за разбитую губу. Он даже не удивлён, скорее, немного растерян, не более.       — Можно было сделать это и помягче. — Хайсе и не злится, говорит тихо, немного грустно. — Но я всё понимаю.       Отвернувшись от него, Урие прислоняется лбом к холодной стене, бьёт её со всей силы, так что побелка сыплется и бетон начинает крошиться.       — Ты слабый, Урие-кун, — мягко говорит Хайсе и делает шаг вперёд, но ближе не подходит. — Ты даже себя побороть не можешь. Куда тебе до других.       Трещины на стене становятся заметней. Хайсе делает ещё шаг и очень осторожно тянет руку, чтобы дотронуться до его плеча.       (не смей)       Урие разворачивается, бьёт его по ладони со всей силы и (наконец-то) улыбается, глядя ему в лицо:       — Надеюсь, вы (не) умрете.       Но Хайсе не отвечает, улыбается, ранка на губе начинает кровоточить сильней. Он не обращает внимания, смотрит ему в спину и говорит едва слышно (но Урие слышит):       — И ты, пожалуйста, постарайся не умереть.       Плечи Урие вздрагивают, ладони сжимается в кулаки. Всё же Хайсе слишком хорошо его знает, но ему уже плевать. Ему наконец-то наплевать на то, что думает Хайсе.       По приходу домой он находит (тут и искать не надо) Сайко на привычном месте — на диване в гостиной. Глядя на него, она подозрительно щурит глаза и шумно втягивает воздух.       — Почему-то пахнет кровью.       Урие передумывает садиться рядом.       — Кандидат в особый класс Сасаки-сан попросил нас помочь Муцуки на Русиме, — быстро выпаливает он.       — Ого! Значит, он теперь для тебя «кандидат в особый класс»?       (замолчи, замолчи, замолчи)       — …что же интересное я пропустила…       Но Урие дальше уже не слышит. Он, наверное, первый раз в жизни прячется от кого-то. Смешно очень — «Урие» и «прятаться» в одном предложении. Спать он не может, просто лежит, смотрит в потолок.       В час ночи Урие задумывается о том, что ни черта он не сильный, и что это всё очередная глупая шутка Хайсе. В два — что ему уже конкретно всё равно, правда это или нет. В три часа — решает, что самое время выпить кофе.       — Кошмары? — участливо интересуется Сайко, которая, кажется (не кажется), даже не вставала со своего любимого места.       Урие морщится: что же за день идиотский, сначала гуль соболезнует, а теперь ещё и дура какая-то.       — (заебали).       «Заебали» — последний месяц не слово, а состояние души.       Но Сайко мысли читать не умеет, не отвечает, щёлкает кнопки на пульте, бесцельно листая каналы. Кажется, она даже не дышит, просто смотрит в телевизор, в надежде на что-то. В последнее время Урие часто видит её такой. Выглядит это ужасно, очень ужасно. Сайко и так выглядит не очень, а после смерти Ширазу всё стало намного хуже.       — Если он предаст CCG, за него будет большая награда, — зачем-то говорит она и продолжает кликать по кнопкам, — он же очень сильный.       Урие косится на неё — в первый раз говорит о Хайсе не с восхищением, а с какой-то отстранённой завистью, словно говорит о незнакомом человеке. Хотя даже не о человеке — «гуль» она не произносит, но и без этого всё ясно.       В комнате темно, единственный источник света — телевизор, по которому идёт тупая передача с жизнеутверждающим названием «Всё хорошо», и Урие мысленно добавляет к нему «Не тут».       — Хватило бы на год лечения Хару.       — Говоришь почти как Ширагин. — Сайко смеётся тихо, с горечью.        Оценивать гулей в денежном эквиваленте всегда было нормально, да, Ширагин?       Она чувствует приступ тошноты, собственные слова кажутся омерзительными. Хочется закричать на Урие, на себя в зеркало: «Эй, идиоты, одумайтесь, вы же про Хайсе говорите. Да-да, про того самого доброго Хайсе, что заботился о вас два года». Но «заботился» в прошедшем времени заставляет её тихо всхлипнуть, почти завыть от безысходности.       — И повышение бы дали, — усмехается Урие и чувствует, как собственные слова становятся комом в горле.       Если бы Ширазу услышал, то ему бы прилетела пара ударов в челюсть — он в этом не сомневается. «Это же Сассан! — орал бы он. — Как вы можете?!». Но Урие уже знает, что бы ответил: «А твой любимый Хайсе, оказывается, немного ебанутый», — и тыкнул бы ему в лицо этого нового вроде-бы-Хайсе с его фирменной улыбочкой.       — И повышение… — пустым эхом откликается Сайко.       Из телевизора доносится чрезмерно жизнерадостный голос ведущего, который говорит, что всё хорошо, у всех всё хорошо, просто офигительно хорошо.       — Ширазу бы очень разозлился, если бы услышал, — Урие пинает кофейный столик, — но он, мать его, умер.       Сайко падает лицом в подушку и громко, навзрыд рыдает, прижимая её к себе. Непонятно, почему она плачет: Ширазу мёртв — она смирилась, а Хайсе ей (вроде) не жалко. Но она ревёт, надрывно, судорожно хватая ртом воздух.       Урие откидывает голову на спинку дивана и смотрит в потолок. Непонятно, почему он злится: Ширазу мертв — он привык, а Хайсе не должно быть жалко — он же (вроде как) не человек, он же (вроде бы) гуль. Он прикрывает ладонью глаза и плотно сжимает зубы.

Воскресенье.

      Урие не спит седьмую ночь, а Сайко выкидывает пакеты с вещами.