Петля. 338

Слэш — в центре истории романтические и/или сексуальные отношения между мужчинами
Bangtan Boys (BTS)

Пэйринг и персонажи:
Мин Юнги/Чон Чонгук
Рейтинг:
PG-13
Размер:
Мини, 9 страниц, 1 часть
Статус:
закончен
Метки: AU Ангст Драма

Награды от читателей:
 
«Слишком прекрасно и больно » от Кисть Тэхёна
Описание:
У Чонгука трещины ползли по всему телу, как искрящийся узор на покрытых инеем окнах, как украшенная росой паутина среди только что рожденного утра. Он вглядывался в аккуратные полосы на посеревшей коже, вел по ним пальцем, разыскивая начало, ведь у всего оно должно быть. А после смаргивал небесный туман с глаз и находил в трещинах лишь уродливые шрамы.

Публикация на других ресурсах:
Уточнять у автора/переводчика

Примечания автора:
Потому что надо куда-то выливать накопившееся.
30 ноября 2016, 18:58
Видимо небо все же зависит от обстановки, думает Чонгук. Гнетущая аура, царившая вокруг в радиусе нескольких километров, заставляла голубой небосвод покрываться серым туманом и вместе с этим накрывала собой и Чонгука. Он упрямо вертел головой, шептал под нос, что нет, это все осень. Это она несет с собой грусть и бесконечные холодные дожди, но собственная реальность накатывала волной и говорила, что настоящая осень у Чонгука внутри. Промерзшая земля, отдавшая последние кусочки жизни, на которой теперь ни одно растение вырасти не сможет, потрескалась так же, как и сам Чонгук. У него трещины ползли по всему телу, как искрящийся узор на покрытых инеем окнах, как украшенная росой паутина среди только что рожденного утра. Он вглядывался в аккуратные полосы на посеревшей коже, вел по ним пальцем, разыскивая начало – ведь у всего оно должно быть. А после смаргивал небесный туман с глаз и находил в трещинах лишь уродливые шрамы. Чонгука выпускали наружу каждый день, но весь его мир в крохотном понятии свободы умещался в небольшую игровую площадку, огороженную сеткой Рабица. А в его распоряжении были лишь сдутый мяч, баскетбольное кольцо и короткие два часа. Это был холодный девяносто второй год. Чонгук отбывал заслуженно долгий срок за решетками исправительного учреждения и покорно ожидал судного дня, до которого оставалось всего полтора месяца. Двадцатипятилетний парень был осужден за преднамеренное убийство своих сослуживцев, награжден клеймом «предателя» и отправлен в тюремный комплекс «Тэджон» недалеко от одноименного города. Он не испытывал мук совести, не молил о пощаде узнав об ожидавшем его наказании. Он лишь вглядывался в серое небо изо дня в день и ждал смерти. Как и все приговоренные к смертной казни, Чонгук содержался в одиночной камере, а остальных заключенных видел лишь в редкие часы прогулки. Посетителей у него не было и извечными спутниками ему были лишь молчаливый надзиратель – Ким Намджун и редкие лучи солнечного света, заглядывающие к нему сквозь крохотное окно, изуродованное черной решеткой. Нового жителя блока смертников приводят в первый день ноября. С улицы веет зарождающимся зимним холодом, а прохладный ветер вовсю разгуливает по блеклому коридору тюремного комплекса, так как входные двери были настежь открыты. Чонгук мало что может разглядеть со своего места – его камера находится в самом конце блока, но долго ждать не приходится – новенького вталкивают в камеру напротив. Тюремная роба на нем черного цвета, и Чонгук решает, что заключенный переведен из другого комплекса, а рядом с нагрудным на измятой рубашке номером он замечает имя – Мин Юнги. Парень оседает на пол, как только его руки освобождаются от металлических оков, а дверь за ним со скрипом закрывается. Чонгук видит, как Юнги водит пальцем по кирпичному покрытию пола, слышит, как Намджун договаривается с бывшими надзирателями новенького о его содержании, чувствует, как в груди зарождается нечто колкое, и вдруг падает на пол, когда встречается с темным взглядом, обернувшегося к нему Юнги. Парень напротив приближается к решетке, выкрашенной в светло-серый цвет, и цепляется за нее тонкими пальцами. Чонгук замечает, что кожа у Юнги почти мертвенно белого цвета, создает яркий контраст его черным волосам. И выглядит это слишком красиво в столь грязной среде. Юнги склоняет голову вбок, отчего отросшая челка сползает с прищуренных глаз, а губы растягивает в пугающей ухмылке. Чонгук убийца. У него не дрогнула рука, когда он вспарывал любимым штык-ножом живот своего друга. Не екнуло сердце, когда он измывался над телом своего командира. И совесть учтиво промолчала, когда он с упоением на душе отнимал жизни у отцов, братьев и сыновей, которых с нетерпением ждали дома их семьи. Но у Чонгука предательски задрожали руки, стоило лишь раз взглянуть в глаза Мин Юнги. - Эй, мальчик, - тянет он, замечая дрожь Чонгука. Голос у него хриплый, болезненно прокуренный, а губы растягиваются в еще более пугающей улыбке. Язык скользит по нижней губе, замирает у уголка, и брови заигрывающе дергаются вверх. - Тебе сколько осталось? – спрашивает он, касаясь решетки лбом. - Месяц, - без замедлений отвечает Чонгук, чувствуя, что помимо рук, дрожит еще и голос. - А мне пара недель, - усмехается Юнги и, наконец, отводит взгляд, улавливая облегченный вздох со стороны. – Не знаю точно. Перестал считать. Тут, я смотрю, заключенным разговоры разрешены. - Я.. Я не знаю, - теряется Чонгук, стараясь успокоить голос. – Ты здесь второй после меня. Юнги вскидывает голову, показывая, что понял ответ, но разговор не продолжает. Лишь отворачивается, упираясь в железные прутья спиной. Чонгук сидит напротив решетки своей камеры еще несколько минут, а после переползает на серый матрас. Под старым покрывалом у него спрятана газета двухнедельной давности, которую он успел прочесть уже, наверно, сотню раз, но статьи в ней ему были более интересны, чем в последующих выпусках, поэтому она оставалась его любимой. Юнги продолжает сидеть напротив, неподвижно, подобно застывшей статуе, и Чонгук даже думает о том, что новенький мог уснуть. Но легкий кашель с его стороны и поднятая следом к лицу рука заставляют его в этом усомниться. Чонгук также думает о том, сколько Мин Юнги лет, а после вдруг осекается, понимая, что в их ситуации образы возраста и прошлой жизни стираются, становясь абсолютно ненужным мусором – обузой. И решает, что знать возраст Юнги совсем неважно. - Ты тут за что? – интересуется он вечером. Чонгук накрывшись с головой покрывалом уже почти спит, проваливается в манящий сон, как Алиса падает в кроличью нору, но хриплый голос выталкивает его наружу так, как торнадо обрушивается на не ожидающий катастрофы городок посреди пыльного плато. - Я? – сонно интересуется Чонгук, стягивая посеревший кусок ткани с головы. Юнги не говорит «да», не говорит «ты», Юнги закатывает глаза и устало опускает голову. - Я убил своих сослуживцев, - неуверенно отвечает Чонгук, не зная продолжается разговор или Юнги своими жестами его только что закончил. Голова у новенького все еще опущена, но ноги подрагивают в непонятном Чонгуку ритме, будто тот что-то отсчитывает. Сон охватывает усыпляющим дурманом и утягивает в свой мир. Чонгук послушно закрывает уставшие за день глаза и вновь накрывается одеялом, но хриплый голос в очередной раз выманивает его обратно. - По тебе не видно, - сообщает Юнги. Чонгук одной половиной разума находится в приятном сне, что является редкостью в его случае, а второй пытается осознать то, о чем говорит Юнги, но попытки остаются тщетными, поэтому Чонгук решает молчать. - Ты такой милый, - тем временем продолжает Юнги. – По тебе не видно, что ты убийца. У него глаза блестят в темноте камеры, а сгорбленная фигура, освещаемая лишь тусклым светом одной лампы из узкого коридора, придает образу Юнги совершенно зловещую ауру. Чонгук не замечает, как сглатывает комок в пересохшем горле и совсем не успевает уследить за слетевшими с губ словами: - По тебе тоже. Взгляд у Юнги пронзительный, пробирает до самых костей. Заставляет бояться, сжимаясь под тонким покрывалом в дрожащий комок. Чонгук внимательно следит, как Юнги поднимается со своего места у дальней стены, как плавно, подобно хищнику подбирается к серой решетке, и как оглушительно громко в осязаемой тишине клацает зубами. Чонгук вздрагивает и вскакивает со своего матраса, вжимаясь в холодную стену спиной. - Нет, мальчик, - хрипло смеется Юнги, обнажая дикий оскал. – Ты точно убийца? - Я не мальчик, я Чонгук, - обижено шепчет он в ответ. - А я Юнги. - Он неделю держал в заложниках собственную семью, - сообщает Намджун, когда Юнги отправляется на прогулку. – Издевался над ними, даже матери не пожалел. Убил их зверским способом. А после отправился на работу, где расстрелял всех попавшихся ему на глаза сотрудников компании. И это лишь малая часть всего рассказа. У Чонгука с Намджуном хорошие отношения, даже теплые, если говорить точнее. Он старше его на три года, и Чонгук с Юнги в его послужном списке первые, кого он отправит на эшафот. Намджун с его характером, солнечной улыбкой и способностью хранить добро в стенах исправительного учреждения, по мнению Чонгука, совсем не подходил для данной работы. И уж точно не был похож на палача. Он не спрашивал у надзирателя о Юнги, не просил рассказать о его заслугах. Намджун пришел сам, видимо беспокоился, предупреждал не подпускать ближе. Боялся. Холод прокрадывался к ногам, пробирался по ним к спине и останавливался у основания шеи, моментально расползаясь по всему телу. Чонгук думал, что если бы у холода был цвет, то он бы переливался северным сиянием, не останавливаясь на одном. Ноябрь в этом году выдался морозным, предвещая ранний снег, и Чонгук думал о том, что хотел бы увидеть белоснежные сугробы до того, как в последний раз откроет глаза. Баскетбольный мяч растоптанной резиной лежал посреди прогулочной площадки, и поиграть с ним было уже невозможно, но Чонгук баскетболом никогда и не интересовался. Заключенные, выведенные на прогулку по ту сторону сетчатого забора, тем временем колонной шли обратно в блок. Это говорило о том, что прошел уже час, и находиться на мнимой свободе Чонгуку оставалось еще шестьдесят минут. Облака на небосводе сбивались в серые тучи, загораживая собой и без того блеклое солнце. А Чонгук считал количество пролетевших по небу птиц. Он сидел на серой замерзшей земле, карябал продрогшими пальцами высушенный грунт и думал о своем соседе напротив. Юнги был похож на осенний ветер, на зимнюю стужу, на весеннюю капель и летний зной. В нем сочеталось несочетаемое, а наружу оно вываливалось снежной лавиной и смешанной с ней кипящей магмой. Чонгука от казни отделяли три недели, Юнги – кажется, одна. Он не знает точно, потому что Юнги не считает. - Эй, мальчик, вытяни руку, - просит Юнги во время обеда. Его поднос с едой совершенно пуст, а Чонгуку в горло и кусок хлеба не лезет. Он вглядывается в лежащего на холодном полу Юнги и вытянутую сквозь прутья решетки бледную руку. Через тонкий слой кожи проглядывают фиолетово-синие вены, и это настолько завораживает, что Чонгук роняет тарелку с супом на пол. - Вытянешь? Нет? – спрашивает Юнги, переворачиваясь на спину и смотря на Чонгука сквозь полузакрытые веки. Тот послушно подползает к решетке и протягивает собственную руку навстречу. Юнги принимает сидячее положение, прижимается к железным прутьям всем телом, тянется так отчаянно, что Чонгук не может не смотреть. Он кусает нижнюю губу, хмурит брови, хватает раскрытой ладонью воздух и, наконец, касается пальцев Чонгука. По телу разряд тока проходит, не меньше, дрожь настолько сильная, что Чонгук даже не замечает боли от препятствующей ему решетки. Он тянет навстречу вторую руку, чувствует пальцами холод Юнги, хочет вгрызться в мешающее железо перед ним зубами, чтобы исчезло, пропало, распалось на атомы, лишь бы не препятствовало, лишь бы дало в полной мере ощутить присутствие Мин Юнги. У Юнги лихорадочно дрожат пальцы, второй рукой он касается другой ладони Чонгука и закусывает губу сильнее, закрывая глаза. А с его уст слетает судорожный выдох, в котором Чонгук улавливает лишь бесконечное отчаяние. Юнги продолжает его пугать, но теперь Чонгук боится за него, а не за себя. Намджун заставляет их рассесться друг от друга подальше, стучит по решетке, призывая не творить глупостей, и не замечает, как ломает каждого поочередно. Чонгук ловит на себе пронзительный взгляд осуждающих глаз, но в ответ смотрит злобно так же, как смотрел на сослуживцев в день кровавой бойни и заставляет надзирателя уйти. Юнги напротив тихо смеется, путается дрожащими руками в растрепанных волосах, ударяется головой о стену и измучено кричит. Чонгук не замечает, как быстро тот перемещается к решетке, как вновь вытягивает руку в желании коснуться пальцев Чонгука, и как начинает скрести кирпичный пол, обламывая ногти, мешая кровь с грязью. Он предпочитает не смотреть, поэтому отворачивается к стене, закрывает глаза и весь сжимается, чувствуя, подкатывающую к телу дрожь. - Тебе сколько лет, мальчик? – следующим вечером интересуется Юнги. - Двадцать пять, - шепчет в ответ Чонгук. - О, уже не мальчик, - звучит довольная усмешка. – А мне двадцать девять. Чонгук вспоминает, как по приходу Юнги в блок, думал о том, стоит ли спрашивать у того о возрасте или это совсем неуместно, учитывая их ситуацию, и позволяет себе короткую улыбку. Юнги вторит ему и улыбается следом. Чонгук опускает взгляд в пол, не сдерживает повторной улыбки и еле слышно усмехается, понимая, что у них появилось что-то по-настоящему общее. От вчерашней истерики Юнги, кажется, не остается и следа. Он вновь привычно далекий, пестрит наглыми ухмылками и пронизывает надменным взглядом. Чонгук даже почти испытывает легкое умиротворение, пока не встречает в глазах напротив зарождающуюся волну прошлого дня. Он вертит головой, безмолвно прося Юнги успокоиться. Старший в ответ касается языком нижней губы, тут же ее прикусывая, пряча юркий язык за сумасшедшей улыбкой и жмурит глаза, хватаясь за металлические прутья. Улыбается, говорит о том, что успокоиться уже не сможет. Чонгук усаживается напротив, вжимается в решетку своей камеры лицом, глупо надеясь протиснуться между прутьев, протечь водой, просыпаться песком, да хоть кусками пройти сквозь, но лишь вытягивает руку вперед – единственное, что для него возможно. Юнги навстречу не тянется. Он лишь бьется лбом о решетку и впивается разодранными ногтями в грязные ладони. Чонгуку кажется, что Юнги вот-вот заплачет. Снег все же застает Чонгука в ноябре, за две с половиной недели до собственной казни и за три дня до казни Юнги. Все кажется серым – его глаза, его мир, его почти закончившаяся жизнь. Снег хлопьями стелется на умершую землю, накрывает собой всю территорию исправительного учреждения и все равно не может скрыть своей белизной здешнюю серость. Чонгук выдыхает обжигающий пар, подносит к губам дрожащие от холода ладони, касается их, вспоминает Юнги. Злится и топчет грубой подошвой ботинка хрупкие снежинки. Ему кажется, что вся его нервная система оголена, что Мин Юнги живьем содрал с него кожу и сам же в нее облачился, разыгрывая перед Чонгуком его второе «Я». У него в груди противно щемит, клокочет безымянное чувство, прося о внимании и умирать совсем не хочется. Хочется подать прошение об апелляции, рассказать правду о службе в армии, выпросить помилование, забыть о времени, проведенном в тюрьме. Чонгук готов ползать на коленях, целовать ноги судьям и чиновникам, рыдать, лишь бы сбежать подальше, лишь бы не видеть больше пронзительного взгляда рядом. Хочется вымолить себе шанс на новую жизнь, в которой он не окажется Чон Чонгуком, встретившим Мин Юнги в блоке заключенных приговоренных к смертной казни. Чонгук чувствует, как Юнги вползает под самую кожу, иглой вонзается в вены, заставляет чувствовать Чонгука зависимым. Привязывает к себе и, в конце концов, безвозвратно влюбляет в себя. Хочется кричать до хрипа в горле, до срыва голоса так, чтобы физическая боль перекрыла собой моральную. Хочется ударить Юнги и самолично объять его шею петлей и если выжить нельзя, то отправиться на эшафот следом, в это же мгновение, чтобы следующие две недели ожидания собственной смерти канули в небытие. Но все, что Чонгук может – смириться и понять, что во всем случившемся с ним виноват лишь он сам. Его вводят в блок спустя долгие два часа прогулки, за которые Чонгук замерзает настолько, что, даже оказавшись в помещении, тепло чувствует не сразу. Он замечает худощавые руки Юнги, опершиеся о прутья решетки, и отводит беглый взгляд в сторону. Намджун смахивает с его плеч хлопья белоснежного снега и чуть подталкивает в спину, призывая идти вперед. Чонгуку хочется оттолкнуть надзирателя, пнуть железную дверь, растолкать остальных служителей комплекса и бежать. Но он лишь послушно ступает вперед, и шаркает ногами в сторону своей камеры. С каждым шагом Юнги все ближе, а пульс все быстрее. Чонгуку не хочется встречаться с внимательными глазами, поэтому он опускает голову вниз, впиваясь взглядом в кирпичную кладь пола, а Намджун тем временем осторожно отпирает дверь, щелкая замком, совершенно не замечая происходящего за спиной. Юнги хватает Чонгука за руку, крепко сжимает дрожащую ладонь пальцами и дергает парня в свою сторону. Это настолько близко, что Чонгуку кажется, будто он начинает задыхаться, не в силах сдержать резкий порыв эмоций. Он решается, позволяет себе взглянуть на Юнги, зная, что дороги назад уже не будет, и облегченно выдыхает, когда вместо темного взгляда встречает опущенную голову. Юнги тоже не может смотреть на него. Чонгук знает, что плещется в глазах старшего, понимает, что три дня, ограждающие его от смерти, как никогда давят на него своим грузом осознания, говоря, что судный день уже близко. Поэтому не вовремя вспыхнувшие внутри чувства лишь обременяют. Но, не смотря на сомнения, он сжимает хрупкую ладонь в ответ и согревается в ее тепле. Намджун заводит Чонгука внутрь камеры, заставляя их расцепить руки, вновь дробя их на множество частей, и младший улавливает следом глухой удар о решетку со стороны Юнги. - Хочешь чего-нибудь особенного завтра на обед? – спрашивает Намджун, стоя у камеры Юнги. У Чонгука внутри все сворачивается, стягивается, преобразовывается в крохотную, но невероятно тягучую черную дыру. Он чувствует, что вот-вот упадет внутрь, растянется до самого горизонта событий, обреченный на вечные переживания одного и того же момента, а Юнги лишь коротко усмехается и отрицательно вертит головой. - Нет, - говорит он, глядя Намджуну в глаза. – Хватит сигареты. Недавняя истерика Юнги исчезает так же быстро, как появляется. За день до казни он успокаивается, являет Чонгуку напротив полное умиротворение и лишь глазами доказывает обратное. Младший весь день проводит в темном углу камеры, куда взгляд Юнги добраться не может и в болезненном темпе искусывает губы, вглядываясь в хрупкую фигуру напротив. - Может, все-таки подумаешь? – спрашивает Намджун, протягивая Юнги собственную пачку сигарет вместе с коробком спичек, думая, что ждать с этим до завтра глупо. – Исполним любое желание. - Ну, да, - хрипло смеется Юнги. – Я подумаю. Намджун коротко кивает и отходит к своему месту за письменным столом, одаривая Чонгука беглым взглядом. Юнги быстро чиркает спичкой по коробку, больше не желая ждать, и поджигает кончик зажатой в зубах сигареты. Чонгук видит в его глазах промелькнувшее наслаждение и усмехается, ведь все, в чем тот так отчаянно нуждался – лишь крохотный сверток табака. Дым распространяется по помещению слишком быстро и заползает облаком в легкие Чонгука, заставляя кашлять от горечи, ударившей по нему. А Юнги действительно успокаивается и медленно, растягивая момент, жадно затягивается столь желаемым никотином. - Мальчик, давай поговорим, - тянет он, выдыхая очередное облако горечи. Он протягивает руку вперед и подзывает Чонгука к себе, силясь увидеть того сквозь смог и темную завесу камеры. - Эй, ну, подсядь поближе, - просит он. – Хочу тебя видеть. Чонгук сомневается, бездумно жует губы, глотает дым сигарет, запоминает расплывшегося в глазах Юнги и все же слушается, подползая к самому краю камеры. Он опускает глаза вниз, не понимает, от чего они слезятся больше – от едкого дыма или не менее едкого Юнги перед ним. Он трет нос, желая скрыться, не ощущать запах табака, не сливаться с горечью Юнги, не видеть его отчаяния и безысходности, и все же поднимает взгляд, встречаясь с грустной улыбкой на губах парня напротив. - Вытяни руку, - просит Юнги, подманивая пальцами. – Ты дрожишь. Чонгук отрицательно вертит головой и зажмуривается, не в силах терпеть, но руку на встречу все же вытягивает, тут же сталкиваясь с пальцами Юнги – он тоже дрожит. Старший заставляет Чонгука перевернуть руку ладонью вверх, а после стряхивает в нее обжигающий пепел, отправляя следом за ним и тлеющий остаток сигареты. Чонгук еле ощутимо вздрагивает от колкого жара в руке и сжимает ладонь в кулак. Все серое, думает он, даже Юнги так ярко выделяющийся поначалу, принимает правила игры и облачается в серый. Его больше не видно, он сливается со стенами, с горьким дымом, с дышащей ему в спину смертью и больше не выделяется, как прежде. Даже надменная усмешка становится грустно сведенными в улыбке губами. Чонгук притягивает сигарету к себе и сжимает ее собственными губами, ощущая еле уловимое тепло губ Юнги, а после сбивчиво шепчет: - Я не мальчик, - ведет руками по прикрытым глазам, пытаясь сморгнуть накатившую волну печали. – Мне уже двадцать пять, - добавляет он и все же не сдерживает просящегося на волю всхлипа, роняя зажатую в губах сигарету на пол. – Хен. – совершенно глупое и неуместное теряется эхом в кирпичных стенах, ударяется о все еще вытянутую ладонь Юнги, забирается по бледной руке, пробирается сквозь кожу в разум и тает. Тает, как выпавший недавно снег, растворяется, как сигаретный дым, оседает, как теплый пепел на ладони Чонгука. Он машет рукой, просит младшего вновь коснуться его, кусает губу до крови и совершенно не хочет послезавтра на рассвете умирать. - Двадцать пять, да, - с легкой усмешкой соглашается Юнги. – Умирать в двадцать пять – что может быть хуже? – продолжает он и тянется рукой вперед, уже вжимаясь в железные прутья всем телом. – Как тебя вообще угораздило, Чонгуки? – губы расползаются в улыбке, срывается хриплый смешок, а голос дрожит от только что произнесенного имени. – Я хотя бы до двадцати девяти дожил. - Все потому что я убивал, - сбивчиво шепчет Чонгук, пытаясь успокоить рвущееся наружу чувство. - Значит, заслужили, - шепчет в ответ Юнги. – И я заслужил, а ты – нет. Чонгук шумно втягивает носом воздух и не спешит с ответом, в голове со взрывом сталкиваются прожитые рядом с Юнги дни и он тянет свою руку вперед, касаясь руки старшего. Умирать в двадцать пять – не плохо, глупо думает он, влюбляться в двадцать пять – плохо. Он так и засыпает у решетки, с вытянутой сквозь прутья рукой и с застывшими на глазах слезами. Следующий вечер встречает его мелодичной композицией играющей на старом радиоприемнике. Рука противно ноет, от неудобного положения во время сна, а голова отдает гулкой болью, спускающейся вдоль по спине. Чонгук трет глаза, давит зарождающийся в горле зевок и взглядом находит лежащий на полу окурок. Резкий рывок головы заставляет его на секунду зажмуриться, но он встречается с улыбкой Юнги напротив и облегченно выдыхает – не проспал. Звучит комично, до одури смешно и одновременно грустно – не проспать казнь, но Чонгук считает это особенно важным событием, однако где-то на краю сознания мелькает мысль о том, что лучше бы проспал. Юнги легким движением ведет рукой по воздуху в такт мелодии и с прикрытыми глазами вслушивается в приятную слуху композицию. У него ресницы еле заметно дрожат, волосы жутко лохматые, костяшки на руках разбиты в кровь. А у Чонгука в горле ком встает. - Мне до эшафота несколько часов от силы осталось, - шепчет Юнги и открывает один глаз. – Наконец-то перестану видеть твое хмурое лицо, - он пытается усмехнуться, но наглость из него испарилась еще вчера, поэтому усмешка постыдно проваливается, уступая место глупой улыбке. Чонгук не знает, что сказать, внутри все комом сжимается, и разжимается обратно клубком игл. Он вообще не понимает, как вести себя с человеком, готовящимся завтра умереть, а с Юнги это особенно сложно, поэтому он лишь измученно молчит и кусает кончик языка за сведенными в тонкую полосу губами. - Эй, надзиратель, - вдруг громко зовет Юнги, постукивая рукой по решетке. – Намджун, слышишь, эй? У меня есть желание, особенный день все-таки. Ночь точнее. - Чего хочешь? – коротко отзывается парень, подходя к камерам. – Заказать что-либо в столь поздний час с доставкой сюда будет весьма проблематично. - Заказывать ничего не надо, - отвечает Юнги. – Ты можешь открыть камеры? – просит он. Чонгук давится воздухом и отползает от решетки подальше, вжимаясь в стену за ним спиной. Намджун отрицательно ведет головой и хмурит брови. - Хотя бы посади меня с ним в одну камеру, - Юнги кивает в сторону застывшего на месте Чонгука и щурит глаза, получая в ответ очередной отказ. – Я ничего делать не буду, - уверяет он, но Намджун непреклонен. Однако надзиратель вдруг отпирает камеру, показывает Юнги жестами развернуться к нему спиной, и стягивает его руки холодным металлом. Чонгук внимательно следит за тем, как Намджун обыскивает его карманы на наличие опасных предметов, как закрывает его камеру на замок, выводя Юнги в коридор, и как подводит его слишком близко к Чонгуку. Металл наручников глухо щелкает и Юнги оказывается прикованным к решетке камеры младшего. Намджун похлопывает его по плечу, сообщает, что долго так сидеть не получится, и что он вообще рискует работой, и уходит, оставляя их наедине, создавая иллюзию одиночества. Юнги сидит по ту сторону решетки, невозможно близко, наконец, давая ощутить свое присутствие в полной мере, голова у него опущена, а спина сгорблена. Он шкрябает пальцами кирпичный пол и молчит. Невыносимо, думает Чонгук, подбирая ноги к себе, а потом Юнги протягивает руку вперед и Чонгук вдруг срывается. Он больно ударяется руками о прутья, протягивая их сквозь решетку, сгребает Юнги в колючие объятья, вжимая его в холодное железо между ними и дышит. Дышит одним с Юнги воздухом. Старший не спешит обнимать в ответ, но тянется вперед настолько сильно, что боль от препятствующей решетки уже почти не ощутима. Чонгук шумно вдыхает и выдыхает воздух, щекоча шею Юнги и чувствует, как тот дрожит. Он впервые настолько близко ощущает чужой страх, и делится своим в ответ. Юнги хрипло смеется, пестрит отчаянием и болью, просит не раздавить его. Но Чонгук бы с радостью разломал его на части, вдавил в себя, слился с ним, лишь бы он, а не кучка офицеров приложила руку к его смерти. Старший осторожно просовывает руку сквозь прутья, касается спины Чонгука, ведет по ней вверх, путается в темных волосах младшего и слишком нежно гладит по голове. Черная дыра внутри Чонгука активируется, втягивает сильнее, бьет колким ударом по сердцу и растягивает его до бесконечности. Больно, думает он, и уже не плевать на смерть. - Не грусти, Чонгуки, - вновь смеется Юнги, шепча тому на ухо, сокровенно, тайно, только для него. – Умрем, и ничего из прожитого нами важным уже не будет, - продолжает он. – Поэтому цепляться за меня не стоит, - уже просит он, пытаясь скрыть дрожь в голосе и добавляет болезненное. – Я за тебя цепляться больше не буду. Чонгук сжимает его сильнее и, хватаясь пальцами за грубую ткань робы на нем, судорожно вертит головой в разные стороны, пряча беглый взгляд в глазах. А мгновение спустя решается, поднимает голову, встречается с глазами Юнги и замирает в паре сантиметров от его лица. Говорить ничего не хочется, вдыхать получается через раз, у Юнги глаза блестят то ли от грусти, то ли сумасшествия, плещущегося на их дне, а Чонгук показывает, что не цепляться не получается. Намджун подходит спустя пару минут, как кажется Чонгуку, на деле он дает им мнимой свободы на два часа. Но рассвет уже за дверью, а эшафот поджидает Юнги в соседнем помещении. Теплая рука на затылке исчезает, забирая с собой приятное телу тепло, а металлические оковы противно звенят, ударяясь цепью о железные прутья решетки. Чонгук слышит приближающиеся шаги небольшого отряда сопровождения и хочет кричать. Юнги утягивают за плечо, призывая встать с колен, и он слушается, заводя руки за спину. И вдруг рвется обратно, падает на пол, больно ударяясь, просовывает руки к Чонгуку и тянет его обратно к своему лицу. Младший чувствует, как у него дыхание сбилось, видит, как сильно у него дрожат ресницы, и ощущает легкое прикосновение губ ко лбу. Железные прутья, разделяющие их, большего не позволяют, и Чонгук цепляется пальцами в дрожащие руки Юнги. - Еще увидимся, - шепчет он, обдавая губы Чонгука теплым дыханием, наполненным запахом табака. – Да? Юнги грубо дергают вверх, сводят его руки за спиной, сковывают запястья холодным металлом и толкают в спину. Он не оборачивается, не ждет ответа от Чонгука, делает широкие шаги, чтобы за раз преодолеть все расстояние от камеры до двери и, наконец, скрывается за ней. Младший тянет руки в пустоту, хватает пальцами скользящий сквозь него воздух, дышит быстро, с короткими перерывами и, наконец, понимает, что в блоке смертников он вновь один.

***

Юнги ведут вдоль темного коридора, к открытой вдали двери. Намджун шагает перед ним, медленно, оттягивая момент, а идущие позади офицеры не смеют повысить темп. Там, в ярком помещении его ждут семьи убитых им людей, его родственники, прознавшие о том, что он убийца, окружной прокурор и еще множество любопытных глаз. А за спиной, позади, остается двадцатипятилетний мальчик – Чон Чонгук. - Мин Юнги, вы обвиняетесь в жестоком убийстве четырнадцати людей и проговариваетесь к смертной казни через повешение, - чеканит Намджун, когда Юнги уже стоит перед виселицей, вглядываясь во множество разозленных лиц. – Последнее слово? – задает вопрос надзиратель. Юнги сглатывает тугой комок, вставший поперек горла, и делает шаг вперед. Его голову накрывает черная ткань мешка, а на шее медленно стягивается петля. С губ слетает еле уловимое: - Все-таки цепляюсь.