За стенами гильдии

Гильдия — это не здание, а связь между людьми. Макаров Дреяр, третий мастер гильдии «Хвост Феи».

      Целый год ни для кого не прошёл бесследно. Изменилось многое, очень многое, и эти изменения требовали безграничного терпения и желания не просто вернуть все на круги своя, а сделать лучше. Новое здание гильдии выглядело непривычно, но по родному тепло и знакомо — сколько раз хвостатые феи с нуля отстраивали свой дом, столько раз и испытывали это чувство ностальгии, новизны и предвкушения каких-то перемен. Время текло не то быстро, не то медленно, ставя палки в колёса и толкая вперёд, за границу чего-то пока непостигнутого и незнакомого. Время сделало своё дело — изменило. Люси смотрела на Нацу и видела не того лохматого розоволосого парня без царя в голове, что год назад. Люси видела все того же лохматого и розоволосого, часто вспыльчивого, импульсивного и иногда придурковатого мужчину. И дело было не только в росте и в разросшейся мускулатуре. Скорее, в пронзительно серо-зелёных глазах, светящихся уверенностью в своих силах, в своих друзьях, все так же блещущие весельем, но уже имеющее этот неизбежный лёгкий будто бы налёт усталости, которая неизбежно сопровождала людей по жизни, когда те узнавали мир не с самых его радужных сторон. Манера речи — та же, смех, голос — те же. Привычки не изменились. Люди видели Драгнила по-разному; кто-то заявлял, что он дурак-дураком, которого природа обделила серым веществом в черепной коробке по принципу «сила есть — ума не надо», кто-то говорил, что он просто застрял в подростковом возрасте, а некоторые уверяли, что Саламандр на самом деле тот еще хитрец, скрывающийся под маской веселого простачка. Люди пытались разгадать его, как какую-то головоломку. Люси не разгадывала, а принимала. Принимала таким, какой он есть — и глупым, и умным, и веселым, и серьезным. И пускай они никогда не обсуждали эту тему, Нацу это по-настоящему ценил. И вот, гильдия отстроена, все, за исключением Мастера, в сборе, и вроде всё, как раньше, только вот перемены невидимыми нитями опоясывали все пространство вокруг, заставляя сердце немного болезненно сжиматься. Грей научился говорить «спасибо», и не абы кому, а Джувии. Научился принимать — пусть в небольших, почти мизерных долях — помощь водяной волшебницы и знаки внимания, редко и коротко отвечая ей обыденным «спасибо», которое для Локсар значило больше, чем для кого-либо другого. В свою очередь и она сама стала более сдержанной. Ее любовь к Фуллбастеру не остыла за время его полугодового отсутствия, наоборот, возросла в несколько крат, давая понять, что пути назад нет: если не Грей — то и никто другой. Эрза. Эрза стала мудрее. Эта непонятная мудрость сквозила в каждом ее слове, каждом движении, заставляя уважать Титанию еще больше. Один ее вид заставлял душу уверовать в ее силу, в то, что она защитит дорогое ей, призывал пойти за собой, встать наравне с ней и взглянуть в лицо опасности, не боясь ничего. Все поменялось. И от этого было немного страшно. Хотя, наверно, Люси и сама как-то повзрослела. Она не знала этого, а могла лишь догадываться. А Нацу знал, потому что видел. Видел красивую девушку с золотистыми волосами, прибавившими в длину немало сантиметров, с карими глазами, которые лучились добротой и лёгким отголоском пережитой боли, которую Хартфилия старалась не вспоминать. Люси стала менее пугливой и истеричной. Стала немного спокойнее, но от этого не растеряла своей забавности и странности. Стала более… женственной, что ли, хотя Нацу так и не смог до конца уяснить весь смысл этого понятия. Зато Драгнил почти сразу же ухватил за хвост бегающее в его грудной клетке новое легкое чувство тепла, которое начинало ворочаться в нем в присутствии Люси. Он хватал этого неведомого доселе зверька за шкирку, внимательно всматриваясь в него, обнюхивая и чуть ли не облизывая, долгие часы вдумываясь, что же это за чудо-юдо такое. И изменения, наверно, сквозили именно в этих его действиях. Потому что год назад шебутной огненный убийца драконов вряд ли стал уделять так много внимания этому поселившемуся в нем существу, скорее, просто забил бы на него и пошел заниматься своими обычными делами, но сейчас… Сейчас Нацу мало того, что изучал этого внезапного гостя, так еще и анализировал его. Вертел в руках, осматривая то с одного бока, то с другого, смотрел то на него, то на Люси, на него, на Люси, на него, на… И вот тут открылась самая серьезная перемена Саламандра. Потому что через какое-то время он схватил подмышку это теплое приятное существо, пробрался через окно в комнату одной светловолосой особы и безо всяких приветствий сунул недавно приобретенного питомца в руки растерянной Хартфилии. Она хлопала глазами, разглядывая диковинку то так, то этак, и не находила слов, чтобы сказать что-то в ответ. А Драгнилу слова и не нужны были — в этом он совсем не изменился. Нацу нужны были действия, а не пустые наборы звуков, которые люди часто совершенно необдуманно выплевывали с противной пренебрежительностью, лишь бы от них поскорее отстали. Нацу просто забрал существо из рук молчащей Люси, засунул его обратно под ребра. И сунул ей в руки себя. Он смотрел на нее глазами мужчины, и Хартфилия недоумевала, как, откуда и почему в ней самой шебуршится какой-то теплый и мягкий комок, очень похожий на тот, что пол минуты назад ей показывал Нацу. В гильдии все оставалось, как прежде: задания, работа, попойки, драки. За стенами гильдии Нацу давал волю своему вымахавшему до невероятных размеров теплому чувству, которому жизненно необходимо было присутствие рядом одного единственного человека. В Хвосте Феи никто не подозревал, что ручной питомец Драгнила иногда становился неукротимым, донельзя жадным монстром, не желающим делить свой источник счастья с кем-то другим. За кованными воротами монстр вырывался наружу, утаскивая Хартфилию за руку куда-нибудь подальше, где у стен нет ни глаз, ни ушей, ни — самое главное — синей шерсти и ехидной улыбочки. И тогда некогда пушистый и ласковый зверек превращался в чудовище, требующее больше и больше. И Люси давала больше, потому что взамен сам Нацу отдавал ей все, что было у него, ее не менее голодному и жадному существу. В стенах гильдии никто и никогда не видел, как один розоволосый волшебник сжимает под столом пальцы улыбающейся блондинки. Никто не мог даже подумать, что за ее стенами он впивается в ее губы с гортанным рычанием, обвивая девичье тело руками-лианами, будто бы не давая ей сбежать. С Эрзой, Греем и всеми членами Хвоста Феи они улыбались и смеялись над шуточными потасовками, попивая коктейли и периодически срывая листы с доски заказов. Без них — срывали друг с друга одежду и упоительно-желанные поцелуи. Сначала Люси думала, что Драгнил ввалится в гильдию и на всю Ивановскую загорланит о том, что они с ней нечто большее, чем просто напарники, а Заклинательнице придется краснеть и сбивчиво отвечать на кучу до жути смущающих вопросов, пока Нацу будет с упоением бить морду Грею. На деле же волшебник ни то что и слова не произнес — он так старательно прятал ото всех их с Люси отношения, будто бы боялся, что их отнимут. Для Драгнила эти отношения были настоящим сокровищем — золотом для дракона, который чах над своим богатством и ревностно оберегал, не давая посторонним даже одним глазком посмотреть на всю эту прелесть, что он хранил. Потому что это — только для него одного. Только для Нацу и его теплого зверя внутри. В гильдии он шутил, дрался и по-всякому дурачился, иногда втягивая Хартфилию в свои безумные авантюры. За стенами он прижимался губами к ее коже, закрывал глаза и слушал счастливое умиротворенное фырчание теплого питомца в груди. Максимум, который он позволял себе на людях — мог потрепать светлую макушку с широкой улыбкой. Наедине у него никогда не было максимума, потому что чтобы он ни делал — ему было мало Люси. Иногда драгонслеер сам пугался своих желаний. Ему хотелось быть настолько близко к волшебнице, насколько чисто физически невозможно без хирургического вмешательства. Во время секса с Люси он был и на ней, и под ней, и в ней — и все равно ему было мало. Ему хотелось стать клочком воздуха, чтобы Люси вдохнула его и оставила навсегда в своих легких. А Люси не понимала, откуда в них двоих — в двух ограниченных физическими рамками телах — умещается столько чувств. Как их ещё не разорвало от такого объема всепоглощающего тепла — это загадка. Нацу не говорил Люси, что любит ее — за него это делало его дыхание в ее шею. А она не отвечала ему словами о своих чувствах — она их показывала, когда мягко бегала самыми кончиками пальцев по его скулам. Нацу не называл Люси своей любимой. Он вообще не хотел задумываться об этой странной системе классификации отношений — друзья, любовники… Люси для него была, есть и будет Люси. Его Люси, без которой его жизнь если и не потеряет смысл, то точно окажется бесполезной. Она — его друг, напарник, член команды и та, кто гладит его волосы, плечи, спину, грудь. Целует его губы, нос, брови, щеки, подбородок и все, до чего дотянется. И так же, как не меняют настоящих друзей, Нацу никогда и ни за что не поменяет эти поцелуи на чьи-то другие. Люси — не его девушка, или как там люди еще это называют. Люси — часть его самого. Его Люси, без которой он не может и не хочет представлять свою жизнь. Она — его Люси, с которой и за стенами гильдии, и в них самих он счастлив до самых кончиков своих торчащих розовых волос. И какие бы перемены не произошли в жизни, что бы судьба не подкинула им на пути к будущему в качестве сюрприза — она ею останется.

Потому что Люси — это Люси.