ENDWORLD

Волосы Сьюзен в тонких блестящих волнах. Выглядят мокрыми, но это просто такая укладка. Серый джемпер и чёрные брюки в обтяжку, высокие ботинки без каблука — чтобы казаться людям приятной, но не слащавой. Сьюзен выглядит на свой возраст, не юная и не зрелая. Двадцать девять — идеальная цифра для амбиций и самовыражения. Глядя в зеркало в ванной, где несколько минут назад блестело тёмными глазами её отражение, я спрашиваю: — Почему ты тратишь на меня свою жизнь? Сьюзен прикуривает прямо в коридоре. У неё дрожат руки как будто в ломке. Она не пойдёт на работу, пока не докурит. Пока не натянет свой чёрный плащ с бездонным, прячущим верхнюю часть лица капюшоном. — Почему ты любишь меня? — спрашивает она. Потом убивает половину сигареты в пепельнице, влезает в плащ, накидывает капюшон и уходит. Где-то там начнётся мой первый день в университете. Я буду знакомиться с однокурсниками, улыбаться до боли в губах, смеяться, чувствуя себя потерянным в чужом городе. Я зайду в мужской туалет, и потребность завыть обрушится, как потолок. Мне захочется, чтобы Сьюзен пришла сюда прямо сейчас и приложила ладонь к судорогам, застрявшим у меня между рёбрами. Я буду требовать этого на правах ребёнка лет трёх, которому мама не уделяла внимания. В тот день у меня будет паническая атака. Необъяснимая, без обратного адреса, родом оттуда, где меня никогда не было и не могло быть.

***

Как я появился на свете — неизвестно. Моя семья не присутствует во времени и пространстве. Я начал существовать в одиннадцать. Когда Тайлеру было двадцать один, а его родителям — двадцать один год назад не предохранившимся малолеткам — не было сорока. И они решили исполнить заповедь Божью, принять одного из малых сих во имя Его. Я не знаю, под каким ракурсом им понравился. Вопреки всему они не испугались сложностей. Они привезли меня домой, подписавшись под моим беспамятством, психогенным мутизмом и анорексическим истощением. Я не помню, что случилось со мной, почему я перестал говорить и отказался от пищи. Не имею понятия, что заставило органы опеки изъять меня из семьи и что стало с сестрой и братом. На диване в чужой (впервые — моей) гостиной я скрещивал ноги, у меня от волнения крутило живот. Тайлер, бритый и пугающий, с добрым голосом, пожимал мою руку и говорил, что теперь он мой настоящий брат. Почему-то именно его касание успокоило меня. От новых родителей слишком веяло нежностью и заботой, а Тайлер был чистый, не излучал ни тепла, ни сладости. Он просто сказал: «Я твой брат». И это стало для меня навеки истиной. Помню, как ответил ему, и у меня закружилась голова от звука собственного голоса: — Я не немой. Мне просто надо немного прийти в себя. А потом я буду разговаривать. Родители сидели рядом и слышали. С тех пор они меня не трогали. В смысле, не заставляли говорить. А так-то, конечно, трогали. Иногда обнимали и гладили бережно. Я был мельче и тощее, чем полагается задохлику в одиннадцать. Я не ходил в школу, пока не научился отзываться хотя бы на вопросы Тайлера. Он кидал мне мяч, когда я приоткрывал дверь своей комнаты. Он почему-то полюбил меня. Научил заново смеяться, ругаться и дурачиться. А потом к нам зашла его девушка Сьюзен. И посмотрела на меня с ужасом.

***

Я прибегаю домой, чтобы увидеть её по телевизору. На экране дождь. Она стоит под зонтом. Мне хочется выставить указательный палец и с гордостью воскликнуть: «Это — Сьюзи!». Но рядом никого нет. И в репортажах Сьюзен нет места радости. Она говорит о катастрофах. О пожарах с человеческими жертвами. Об обрушениях зданий с людьми внутри. Однажды я смотрел, как она говорила о психопате, расстрелявшем тридцать первоклассников и трёх учительниц. Я плакал вместо неё, потому что она не может себе этого позволить. Сьюзен закуривает раньше, чем входит в квартиру. Её мокрые ботинки разливают грязь по полу. Она гладит мою голову невымытой рукой. Смеётся в своё собственное лицо. — Кончай смотреть всякую хрень, Оззи. Ящик засоряет мозги. Она говорит это с хриплым скрежетом в голосе. Я рву рот от улыбки, но сижу ровно, гляжу с осуждением на грязь, которую она оставляет после себя. Её волосы в хвосте, она его распускает, волосы мокрые, ей холодно, она мокрая до дождевых капель на лице. Клянусь, я уже простужен в этот момент. Она хмурится устало и раздражённо: — Серьёзно, Оззи, выключи. — Я не хочу выключать тебя. Она смотрит пристально в телевизор, заявляя в глаза бледной журналистке Сьюзен Сет: — Слишком эмоциональная. У тебя на роже написано всё, что ты думаешь. Репортёр должен быть беспристрастен, ты в курсе, дура? — Ярость и боль, — считываю я написанное на Сьюзен. — Разве можно это стереть? Ты ведь потому и работаешь журналистом. Выпуск новостей заканчивается. Телеэкран погружается в черноту. Сьюзен не отвечает, зато хотя бы переодевается. Она приходит в комнату с кружкой чая — настолько антибытовой человек, что даже поесть сготовить себе не может. Если я не настою на ужине, она будет цедить кипяток до ночи и делать вид, что сыта. Я спрашиваю: — Почему ты испытываешь такое отвращение к себе на телеке? Разве может медийная личность стесняться себя? Сьюзен отставляет кружку на стол и мотает головой, давая понять, что она у неё болит. — Оззи, слишком заумно, хватит. Я больше не могу сегодня соображать. Я пристыженно опускаю взгляд. Сьюзен ложится морской звездой на пушистый ковёр, по которому две минуты назад ходила в уличной обуви. Я кривлю губы в издевающейся улыбке. — Мне уроки делать нужно… — А мне нужно колоть тебя внутривенно. Тебя так не хватало весь этот день. И я уже сползаю с дивана. Я исправляю свои ошибки, не позволяя ей лишний раз продохнуть. В перерывах, пытаясь продохнуть сам, спрашиваю: — А правда, что журналисты всегда лгут? — Не-а, — отвечает мне в губы Сьюзен. — Только о политике. — Ты тоже лжёшь о политике? — Я не занимаюсь политикой. Я занимаюсь чрезвычайными происшествиями, — Сьюзен прижимает моё лицо к своей шее. — Хотя стоило бы заняться и политикой. Может, когда-нибудь… Я думаю, в каком мучительном деле она увязла. Пожары, обрушения, убийства — она загнала себя в страшные, чтобы не быть вынужденной лгать.

***

Мои тонкие руки обвивали Тайлера. Ночью, в его кровати, пижамный и мокроглазый, я молил его: — Пожалуйста, не переезжай. Я не имел права на подобную просьбу, и знал это. Однако всё же просил, почти требуя. Тайлер, весь в татуировках и мускулах, с хулиганским шрамом у виска смеялся мне: — Настоящие пацаны не живут в двадцать один с родителями. — А с братьями? — спрашивал я, и он гладил меня по затылку горячей пятернёй. Они давно планировали съехаться со Сьюзен. Ещё до моего появления. Просто что-то пошло не так, осложнилось и затянулось. Тайлер объяснял, что влюблён в Сьюзи с пятнадцати. Через год или, может, полтора года он на ней обязательно женится. Или когда она окончит университет... Это нормально. Они со Сьюзи взрослые люди. Они строят свою жизнь. Когда-нибудь и я буду. Наверное, если бы я читал или смотрел что-нибудь взрослое, я бы знал, что имею право ненавидеть Сьюзен. Ведь она забирает моего Тайлера. Но я читал только детские комиксы, смотрел мультики, играл в машинки. И я любил Сьюзен. Она интересовалась, что там происходит у меня в комиксах, какая машинка мне больше нравится и всегда была не прочь посмотреть мультики. На заднем плане говорили: я отстаю в психическом развитии. Я не знал, что это значит, но раз родители оставались спокойными, я позволял себе проигрывать детство, которого у меня то ли никогда не было, то ли упорно не было в памяти. Плёнка детства крутилась ускоренно. Я был очень непостоянен во вкусах и всегда, когда появлялась Сьюзен, любил уже новый комикс, другую игрушку, предлагал только свежие мультики. Я был абсолютно нормальным — так в семье твердили мне — только за столом просиживал по два часа, пытаясь впихнуть в себя кусок пищи и не выплюнуть обратно в ту же секунду. Только иногда, когда мультики сменялись фильмами или музыкой, я начинал кричать и биться в истерике. Определённый видеоряд и некоторые мелодии, напоминали мне о чём-то, чего я не мог вспомнить. Страх, не имеющий конкретного корня, вспарывал мне горло, моя грудь рвалась по швам, ломались рёбра, и я закатывался, падая спиной в чьи-нибудь руки. Орал, оглушая самого себя, никогда не говорил, никогда не находил объяснений. Это было как чернота, выходящая из тёмной комнаты. Ты не можешь ничего понять в ней, она пронзает. Единственное желание — чтобы она отступила, ну пожалуйста, ну пожалуйста, но она не вынимает крюков из твоего тела. Во время одного из таких приступов рядом со мной оказалась Сьюзен. Родителей дома не было, а Тайлер вышел купить нам пиццы. Мы переключали каналы, и вот, в промежутке между восьмым и десятым мелькнул какой-то кадр. Я попросил остановиться на нём. А там это имя, какое-то имя, которое я когда-то идеально знал. Имя главного героя уютной семейной комедии. Я убежал и спрятался на втором этаже в кладовке. Сьюзен выскребла меня оттуда и положила себе на колени. Может, она не знала, как надо разговаривать со мной, когда я закатываюсь, а может, считала, что именно такой разговор будет мне полезен. Она спросила: — Что у тебя случилось? И я ответил, надрывая горло: — ВСЕ МЕРТВЫ. Она тихо, но с дрожью: — Почему? И я орал: — КОНЕЦСВЕТА КОНЕЦСВЕТАКОНЕЦСВЕТА. Она сказала: — В конец света действительно умирают. Но есть единицы из миллионов — выжившие. Ты выжил в КОНЕЦСВЕТА. Смирись. И это было что-то новое. То, чего мне прежде не говорили. Будто жить с КОНЦОМСВЕТА в груди — дело смирения и терпения. Потом Тайлер вырвал меня у Сьюзен даже с какой-то ревностью. Потом он обвинял её, что она ходит к нам, чтобы поиграть со мной, а не ради него. И она перестала приходить вовсе. А Тайлер перестал говорить о переезде. Однажды, когда из мощной его грудины на всю комнату веяло алкоголем, я назвал её имя, и он ответил, что они расстались.

***

«КОНЕЦСВЕТА» называется скандальный блог Сьюзен. Она ведёт его не под своим именем. Чтобы не поколотили — по её словам. Чтобы никто не узнал её истинного мнения — по-моему. Мне хочется рыдать от того, какие гадости люди пишут в ответ на её посты. Всё, что создаёт Сьюзен, прекрасно. Я говорю так, не имея никакого представления о мировой политике, локальной экономике, социальных вопросах и прочем безумии, зачем-то важном для мира. Сьюзен наблюдает, как я с трудом глотаю хлопья в молоке, и произносит: — Человек не может жить без детства. Вспомни хоть что-нибудь. Я объясняю: — Я вижу картинками. Кадрами краткими. У меня мало длинных воспоминаний. Есть одно, где я сижу на корточках, вокруг талый снег, и я зову кошку, просунув руку сквозь ограду. Я кричу ей «ксс-ксс», но она сидит ко мне спиной. Она даже меня не видит. Я всё ору ей «ксссс-ксссс», но это бесполезно, и мне так грустно. А ещё у меня недостаёт верхних зубов, и когда я делаю это «кссс», я как бы и плююсь заодно. — Я не сяду к тебе спиной, — обещает Сьюзен. Я говорю, что знаю. Она предупреждает, что работает в ночь или собирается судорожно в два ночи, потому что где-то что-то случилось, надо поехать и снять. Я лишь любуюсь и удивляюсь: всё на свете названо именем Сьюзен. Сьюзи Кватро и Сьюзи Сью сотрясают нашу квартиру, пока ураган Сюзанна забирает жизни таиландцев. Окурками Сьюзен можно было бы расплачиваться в магазинах. Когда мне одиноко, я сжимаю в руках её вещи. Мне хочется рыдать от того, что я не понимаю, о чём она говорит. Сьюзен лопочет на арабском и скрежещет по-немецки, парла литальяно. Я накрываю голову университетским учебником. Я всё ещё встречаюсь с чернотой из тёмной комнаты, но только во снах. Сьюзен прижимает ладонь к моему обнажённому торсу. Она не знает, что мне снится, как и я сам этого не знаю. Хотя на самом деле знаю давно: мне снится вселенная, в которой Сьюзен Сет не существует. Таков мой самый страшный кошмар. Какая-то часть грудной клетки заявляет, что это ненормально. Джоан Джетт поёт свою версию «Я люблю рок-н-ролл». Сьюзен кружится со мной по комнате, говоря, что внутри себя я по-прежнему зажатый и перепуганный. Меня успокаивают строчки: «Я увидела, как он танцует у музыкального автомата. Ему было около семнадцати». Это означает, что кто-то до Сьюзен принимал в своё сердце даже большего малолетку. Сьюзен велит мне оставаться девятнадцатилетним и общаться с однокурсниками чаще. Я слушаюсь и зависаю с приятелями до ночи. И даже прихожу пьяным. И даже воняю травкой. Сьюзен гордится мной. Я шепчу, что если она хочет детей, то я готов, я смогу, плевать, что мне девятнадцать. Она с улыбкой глотает мои слова и противозачаточные таблетки. Мы ничего не стесняемся. Правда Сьюзен говорит своей матери, что живёт одна. Я семье — что с абстрактной девушкой, а однокурсникам — что с родными. У нас нет совместных фотографий в социальных сетях. Мы никогда не приглашаем гостей.

***

«Он — МОЙ». Это Сьюзен сказала моему отцу. Она смотрела в лицо страшного алкоголика и кричала с моим любимым скрежетом в голосе: — Он мой, слышишь?! Отец глазел на неё в растерянности. — Кто ты вообще такая? Приехавшим копам Сьюзен сказала, что этот гад собирался украсть ребёнка. За десять минут до спасения у меня так дрожали руки и двоилось в глазах, что я промахнулся по имени Тайлера в телефоне. Отец пришёл за мной помоги Где ты? Скинь локацию, — ответила Сьюзен. Я скинул данные с автоматического пеленгатора. Переслала Тайлеру. Позвонила в полицию. Еду. Это было самое нелепое свидание с отцом из всех, какие только можно вообразить, учитывая, что ты или ничего не помнишь о своей семье, или катастрофически ничего не знаешь. Я хотел спросить, где мама, хотел узнать, что стало с сестрой и братом. Но я не заговорил. Попросту не произнёс этих слов. Отец выкручивал мою руку, как мокрое полотенце, и твердил, что выстрелит мне по яйцам, если я что-нибудь вытворю. Он встретил меня у школы спустя недели три после расставания Тайлера и Сьюзен. Я не помнил ни его, ни что он со мной сделал и сделал ли. Куда он вёл меня и зачем. Как мне хватило изворотливости и смелости позвать на помощь, пока он не видел. Не могу объяснить. Намного позже Сьюзен расскажет мне, что есть такая тактика общения с маньяками: если не способен противостоять физически, введи его в замешательство, сбей с толку. Потому она и говорила, что я — её. Отец потерял контроль над ситуацией, он всерьёз задумался над её заявлением, он смотрел, как молоденькая девчонка сто шестьдесят сантиметров ростом щерится и шипит, преграждая ему дорогу. Он думал, каков процент вероятности, что она действительно имеет на меня право. Не юридическое, не нравственное, а то право, каким всегда пользовался он — доисторическое, пещерное «просто потому что МОЁ». Он отталкивал её с пути: — Кто ты нахер такая? Но свой хвалёный пистолет не доставал. Она преследовала его: — Я всё равно не оставлю тебя в покое! Я всё равно заберу моё! Отец пообещал: — Я сейчас тебе глотку вскрою. И полез в сумку. А Сьюзен вырвала меня из его ослабевшей хватки. Мы побежали. Конечно, будь на её месте Тайлер, он бы защитил меня не хуже. Он бы размолотил отца в фарш своими раскалёнными кулаками. Но Тайлер приехал позже. А первой — Сьюзен. Я дрожал, прижимаясь к ней. У отца в самом деле был нож. Он бы непременно пырнул её, а ведь мог и о пистолете вспомнить, мог выстрелить нам вслед. Сьюзен только взлохмачивала мне волосы. — На таком приливе адреналина, я бы и сдохла с радостью! В тот день Тайлер и Сьюзен заговорили впервые после разрыва. Я смотрел, как белая блузка Сьюзен раскрашивается татуированным руками Тайлера при объятиях. Но спустя час Сьюзен уже закривила губы, Тайлер захмурил брови. Они стали отдёргиваться друг от друга, как от чего-то неприятного. И я понял — они никогда не сойдутся. Это было сладко-горькое ощущение. Тайлер всё же не покинет мой дом, но и Сьюзен ко мне больше не придёт. Она попросила добавить её в Фейсбуке и сказала, что я могу писать, если будет страшно или одиноко. Возможно, она сказала так, намекая, что мой козёл-братец не умеет качественно поддерживать.

***

Я чувствую себя преступником от того, что в мире существуют другие девушки. Я смотрю на них как на не выживших в конец света. Еду в транспорте и едва удерживаюсь, чтобы не плюнуть им под ноги. В университетской рок-группе я учусь петь скримом, и говорят, у меня неплохо получается. Мне говорят, серьёзные музыканты не пишут тексты о девках, и я спрашиваю: «О чём тогда?» Про всё остальное уже написала Сьюзен. Я еду в транспорте в конце тёмного фонарного вечера. Из глубины поднимается горечь, разбавляя сладость у меня во рту. Им по тридцать пять с плюсом. Они бородатые, тяжелобровые, с курчавыми руками и ногами. Хохочут в нашей кухне, пьют пиво и что-то крепче. Сьюзен сидит, положив голову на согнутую коленку, дымит сигаретой в пальцах. Видя меня, улыбается и теряется. Все оборачиваются ко мне. Я улыбаюсь её улыбке, блещу глазами, ощущая своё предательство. Безразмерная футболка со смайлом Нирваны, драные джинсы, волосы, по приколу мелированные в розовый. Меня нельзя назвать её любовником. Меня можно назвать лишь студентом с тинейджерством в жопе. Но я молюсь за эту долю секунды: «Назови правильно!» — Это мой младший братик, — ласково тянет Сьюзен. — А это моя отчаянная съёмочная группа! И я впервые жажду разрушения. И нутро моё скримит хрипло: «Ничего больше не будет как прежде». Я пожираю взглядом их взгляды, обращённые к Сьюзен. Мне хочется наброситься на них и задушить каждого, чтоб не улыбались из-под усов. Чтоб погибли все свидетели той ошибочной сцены, где я братик. Но тёмная комната и обнятые колени — мои друзья весь тот вечер. Сьюзен после своего лживого признания, подгоняемая фразами «Я не знал, что у тебя есть брат и что ты с ним живёшь», набирается сильнее, чем это стоило бы делать с её характером. Под конец она уже ржёт как лошадь. Под конец она уже сшибает предметы. Когда все расходятся и хлопает дверь в квартире, она спрашивает, путаясь в языке и как бы давая мне право быть равным им: — Чего ты ушёл-то? С нами бы посидел. В следующую секунду я прибиваю её к стене. Она пьяно взвизгивает: «Ты чего, Оззи?!» Она зовёт меня, но я как в детстве — не говорю и не слышу, только вижу её обнажённые ноги и швыряю её в этот грёбаный подоконник. Я готов быть её младшим братиком при условии, что у нас будет инцест и мы родим уродов от кровосмешения. Я готов быть её чем угодно, но при условии… Она заявляет, стоя передо мной потрёпанная и дрожащая от ярости: — Ещё раз распустишь руки — вылетишь отсюда. Это самое справедливое из всего, что она заявляет. Будь на этом точка, я бы лишь выдохнул. Но, быть может, потому что она пьяная, ей так жаждется уточнить, где моё чёртово место и кто я таков вообще по сути своей. Жалкий ребёнок с разъёбанной психикой. Неудивительно, что я стал домашним насильником. От генетики не уйдёшь. Чудес не бывает. Я зажимаю себе рот, забиваюсь в угол. Я сделал что-то непоправимое с собой сегодня. В смысле, не с собой, а со Сьюзен, но целое не меняется от перестановки слагаемых. Я сижу на полу с незакрывающимися глазами. Сьюзен спит, повернувшись ко мне спиной.

***

Я никогда не писал ей о проблемах. Я вообще не писал ей. В конце концов, то, что она спасла меня, не означало, что мы связаны. Тайлер пошёл по Мэри-Стейси-Анжелам. Он общался со Сьюзен периодически. Иногда родители вспоминали её, говоря, какая она была умная. В день рождения она поздравила меня в Фейсбуке. Я откликнулся глазастыми смайлами. Оказалось, она перебралась в Портленд. Я ни разу не задумался о ней по-настоящему. Она просто была у меня в телефоне и её растянутое сквозь годы обещание выслушать, если во мне порвётся очередная струна. В школу между тем перевёлся Бэзил. Мы с ним начали писать песни и терзать гитару. Возникли Джаред и Шен, которые были парой, и Сандра Свон, с которой мы тоже могли бы быть. Как когда-то я предлагал Сьюзен лучшие свои мультики, теперь я показывал ей в Ютубе свои лучшие выступления. Свои лучшие оценки, медали, грамоты. Она не показывала мне ничего своего, потому что мне не стоило вникать в это. Пару раз мы вспоминали случай с отцом. Спустя несколько лет я научился видеть его смешным приключением. Тогда-то Сьюзен и объяснила про тактику. А ещё спросила, не сломал ли меня тот эпизод. Я ответил, что меня нельзя сломать. Всё доступное к излому и так изломано. Но во мне есть нечто большее, чем поломки. Я выжил в апокалипсис. Потом я представлял, как она разливает кофе от смеха, читая мои напыщенные понты. Но она в ответ вспомнила формулировку «КОНЕЦСВЕТА». Это была неосторожная аллюзия. Меня прожгло, я мог бы и закатиться как в старые времена. Но было некогда, надо было бежать куда-то с Бэзилом. Сьюзен спрашивала, по кайфу ли жить без Тайлера. Она знала, что он съехал от нас. Я шутил, что скоро, вероятно, стану дядей, вспоминая его помолвку с Дороти. А сам смотрел фотографии, где черноволосый доктор прижимает к себе Сьюзен на фоне операционной. Она сказала, что встретила его, находясь при смерти. Это, наверное, была очень увлекательная история, но я не стал просить подробностей. Я спокойно учился, оканчивал классы. Моё решение поступать в Портленд никак не было с нею связано.

***

Сьюзен давит меня. Выдавливает, и я проваливаюсь сквозь пол в коридоре университета. Нюхаю нашатырь и раз в две ночи кричу в кошмаре о своём детстве, про которое ничего не знаю, кроме того, что в нём не было Сьюзен Сет. Раз в две другие ночи я хватаю охапку снега и просовываю его сквозь ограду для кошки, а она по-прежнему на меня не смотрит. Я хватаю всё, что у меня есть, и просовываю сквозь эту ограду. Вспоминаю даже подъёмный кран, десятилетиями стоявший где-то. Я карабкался по нему, держась за холодное железо. Это второе и последнее моё развёрнутое воспоминание. Я отдаю его Сьюзен. Поднимаю подъёмный кран и кричу: «Купи его, а я прилагаюсь бесплатно!» Я сижу на полу, жаждая разрыдаться от того, что не понимаю, о чём пишет Сьюзен. Я читаю её статьи на бегу, заснеженный и опаздывающий. Когда Сьюзен нет дома, я хватаюсь кончиками пальцев за её пепельницу. Говорю: «Ты же больше не куришь». Сьюзен спохватывается и тушит скуренную до середины сигарету. Говорю так во второй раз, и она взрывается: «Отъебись, Оззи!» Я сижу на полу, она печатает новый скандальный пост в своём блоге. Я не виноват, что её черноволосый доктор умер от онкологии в тридцать лет. Я не виноват, что Сандра Свон выстрелила себе в висок в одиннадцатом классе. Я смотрю фотографии Тайлера и молюсь, чтобы он наконец женился на своей Нелли. Святая помолвка с Дороти давно разорвана. Я пишу Тайлеру, что мечтаю побывать на его свадьбе. Если Тайлер женится, я скажу ему, что пытаюсь присвоить его первую любовь. Если Тайлер женится, я скажу ему, как мне плохо. Это условие для Вселенной. Сьюзен откусывает свой нарощенный ноготь, глядя в новости. Сплёвывает в окно, затягивается. Прижавшись лбом к грязному стеклу, шепчет сквозь зубы: — Мрази. Просто мрази. Я спрашиваю, в чём дело. Её ответ: — Не стоит тебе вникать. Мои мышцы снова рвутся. В бой или просто рвутся. Этот мир не имеет смысла, если в нём не присутствует Сьюзен, но всё меньше вещей хранят её отражение. Когда я хватаюсь за голову в помешательстве, она уверяет, что всё хорошо, и целует, и ставит заслон от общества. Я не виноват, что у меня нет воспоминаний. Я не виноват, что выжил в КОНЕЦСВЕТА и мёртвый мир связал нас со Сьюзен накрепко. Но даже ныряя очень глубоко в неё, я ощущаю себя таким пустым, что скоро начну засасывать окружающих. Собственно, так я в итоге и делаю. Каждый раз, когда она впивается ногтями мне в бок, каждый раз, когда вижу своё глянцевое отражение в её маникюре, я срываюсь с цепи, веду себя пошло в клубах, веду себя пошло всюду, где есть девочка, которая мне даст. Я вокалист в рок-группе, способной собрать чуть меньше ста человек на одном из первых выступлений. Это огромный успех, только оборудование ни к чёрту. Гитары скрипят, а мой голос звучит как слив в туалетном бачке. Я улыбаюсь в свете огней, потный и оглушённый, дурею от ужаса перед этими людьми, вспоминая слова Сьюзен о том, что внутри себя я по-прежнему зажатый и перепуганный. Слова Сьюзен о том, что не зря я лежал в психиатрической клинике. Я смеюсь и пользуюсь притворной популярностью. Своих музыкантов сквозь хихиканье вопрошаю: «Ну какой я нахрен фронтмен?» Когда-нибудь я скажу им по-настоящему. Объясню, что ухожу от них. Но не сегодня. И не завтра. И никогда до тех пор, пока Сьюзен не придумает, как мне это устроить. Я прихожу домой зацелованный настолько, что при взгляде на мою шею можно проблеваться. Сьюзен поднимает глаза над книгой в свете ночника-лампы. Я хочу, чтобы она прочитала: у меня сегодня было три или четыре половых акта. Я не знаю, зачем этого хочу и стоит ли мне этого хотеть. Сьюзен советует сходить в душ, и когда я ложусь к ней, на мне нет чужого запаха, никаких следов преступления в темноте не нащупаешь. Сьюзен гладит меня, смахивает со лба моего чёлку. Она говорит, что гордится мной. После первого выступления я всё же пришёл домой. Я молчу, что у меня было первое выступление, а её на нём в помине не было. Внезапно вспоминаю многомиллионные слова Тайлера о том, что Сьюзен холодна и бездушна. И впервые понимаю его. А позже вспоминаю репортаж Сьюзен о тридцати расстрелянных первоклассниках и трёх учительницах, и опять совершенно ничего не… Она баюкает меня, рассказывая о шуме волн в море. Я никогда не признавался ей, что звук волн мне не нравится, и море не привлекает. Я опять проваливаюсь в пространство, где её нет. Мне снится, будто то пространство наложилось на это пространство, и всё пошло полосками, как при поломке телека. Теперь Сьюзен есть понемногу всюду, но в целом её нет нигде.

***

Для человека, существовавшего на свете всего восемь лет, я неплохо окончил школу. Я окончил её с отличием. Так никогда не учился Тайлер. Мама и папа аплодировали, я весь сиял в своём чёрном смокинге. Я, конечно, не преминул похвалиться Сьюзен. Она поздравила, попросила прислать фотку, но я застеснялся. Она уже знала, что я поступил в университет Портленда. Я писал: у них нет общаги!! понятия не имею, где буду жить xD Живи у меня ;) — предложила Сьюзен. Это было так весело и засмайленно, что в моём сердце взрывались фейерверки и трубили разноцветные язычки. а где ты живёшь? — спросил я, продолжая шутку. — может, мне это не подходит… Она рассказала про свой район и описала свою квартиру. Зачем с серьёзностью подходить к моему вопросу, я ума приложить не мог. а как я родителям и тайлеру объясню, что не буду искать жильё, потому что переезжаю к сьюзи сет? Всё просто: говоришь, что нашёл квартиру. Они выдают тебе деньги на аренду. Первый месяц делаешь вид, что живёшь один. А потом заявляешь, что встретил девушку и теперь вы поселитесь вместе на её хате. Ни слова обо мне + родители не раскошеливаются на выдуманную аренду. Хотя можешь и дальше загонять, что снимаешь жильё… Денежки будут капать ;) Я написал: вот возьму и реально приеду Дерзай! — выкрикнула Сьюзен и дала адрес. Я ни секунды не держал это в голове как рабочий вариант. Просто почему-то действительно сказал родителям, что нашёл квартиру, хотя ничего не нашёл. Просто припёрся в огромный непредсказуемый город, где у меня не было знакомых, кроме Сьюзен и никаких координат, кроме её адреса. Просто постучался к ней со своими множественными сумками. Сьюзен встретила меня с восхищением: «Ты всё-таки решился! Взял и приехал!» Я приподнял её в объятии. Я вообще-то был не слабее Тайлера и немного выше его ростом. Без татуировок и со шрамом не у виска, а на переносице. Я прятал смущение за наглой улыбкой, прятал извинения за шуточками, меня сводило с ума насколько бывшая девушка брата родная мне. Тогда я впервые подумал, что ту черноту из тёмной комнаты стоило выстрадать. Наверное, в детстве я, сам того не зная, мечтал о Сьюзен. Не погиб в апокалипсис, потому что держался ради неё. Я не рассчитывал, что она разрешит надолго остаться. Максимум, перекантоваться пару деньков, пока не подыщу место. Но она объяснила правила дома: готовка здесь не практикуется, а уборка не приветствуется. Я знал от Тайлера, что пять лет назад она не умела вести быт. Теперь видел, что так и не научилась. Тайлера это бесило и отвращало. Меня только завораживало. Если она не владеет этим, значит, владеет чем-то намного более классным. Я плевался этим «классно» в каждый угол. Я говорил «классно» с интонацией подростка, который только окончил школу и приехал в большой город тусить без устали. Сьюзен улыбалась каждому «классно», будто это оценка искушённого ценителя и знатока жизни. Она приобнимала меня за талию и толкала, как бы переставляя туда-сюда. Кто из нас первый начал целоваться, не помню. Вообще-то я действительно ничего не ждал. Я был из того редкого сорта парней, которые честно смотрят кино у подруги в спальне, пока родителей нет дома. Но Сьюзен была Сьюзен. Она уже переросла все сорта и посмотрела все фильмы. Ей нужно было предупредить меня, что кровать не двуспальная, но для нас её хватит.

***

У меня настолько нет фамилии, что моё имя в Фейсбуке — Оззи Оззи. Всему миру известно, что произошло в моём детстве. Это известно родителям, Тайлеру, психологам и психиатрам, наблюдавшим меня. Это известно Сьюзен. Каждый из них может сорвать пелену с моего сознания. Но никто этого не делает. Меня напрягает появление Garbage в плей-листе Сьюзен. Меня напрягает, что все выходные Ширли Мэнсон твердит над головой Сьюзен: Наверное, у меня паранойя и я всё усложняю. Наверное, у меня паранойя. Пользуйся этим. Я слушаю, прерываясь на семиминутный рёв пылесоса, и пишу песни, похожие на Garbage. Сьюзен говорит, что они ей нравятся, и мне хочется закричать: «Только такой, как ты, они и нравятся!» Но я сдерживаюсь. — Не думаю, что тебе нужно уходить из группы, — говорит Сьюзен. — Ты там напряжение снимаешь, эмоции выплёскиваешь. А тебя ещё и любят за это. Она игриво изображает мой скрим. Я ещё раз убеждаюсь, что покинуть группу необходимо, потому что звучит отвратнее, чем бурление помоев в канализации. На самом деле я, наверное, знаю, что произошло со мной в детстве. Потому не прошу никого рассказать. Ни один врач не смог найти мои вытесненные воспоминания, потому что они вовсе не вытесненные. Я состою из смога и ветра, а не из костей и мяса. Я — отравляющий газ, применённый немцами в 1915-м. Оттого Сьюзен кашляет, когда я долго её целую. Я становлюсь всё более разрушительным. Смотрю на девушек в транспорте как на вполне живых и в воображении зажимаю член у них между сиськами. Мне не стыдно, только во рту нет больше сладкого привкуса, одна горечь. Тайлер говорит о помолвке с Меган. Сьюзен говорит о катастрофах. Ширли Мэнсон говорит, что если твоя девушка параноик, надо этим пользоваться, манипулировать. Я манипулирую как могу. Говорю, что хожу в библиотеку, на дни рождения и студенческие мероприятия. И что недоверчивые взгляды Сьюзен оскорбляют меня. Раз приношу столько дискомфорта, могу и съехать. К Сьюзен практически нет причин возвращаться. Мужья откладывают любовниц и приходят к жёнам ради тёплого ужина и свежего белья. Сьюзен не предлагает подобного. Я прихожу домой, готовлю еду, протираю пыль и чувствую себя до раболепства благодарным. Вспоминаются слова Тайлера о том, что Сьюзен никогда не уживётся ни с одним парнем. Я смотрю на Сьюзен и понимаю: ей и не хочется. Ей просто никто не нужен. Однажды я привожу к нам табун университетских приятелей. — Это моя старшая сеструха! — щерю рот в улыбке, давая понять, что хочу ещё больше сложностей. Я хочу так много сложностей, чтобы один из нас не выжил в апокалипсис. Одному из нас придётся вернуться к Тайлеру или умереть. Если конец света действительно наступит, это ведь будет Сьюзен — та, кого люди последней посмотрят по телевизору. Она будет объяснять, что произошло и как теперь быть, а потом побледнеет, видя что-то вне охвата камеры, закричит, и соединение оборвётся. Если конец света случится по-настоящему, это будет для Сьюзен просто очередным ЧП.

***

Я не знал её все те годы, что мы переписывались. Я не знал её вообще никогда. Она тоже не знала, что за :D и :)) я прячу тонны уныния, что я чаще бываю в плохом настроении, чем в хорошем, что я самый плаксивый человек на планете, что порой хватаюсь за подоконник, не удерживая вес на своих плечах. Она оказалась грубой и хладнокровной, она оказалась саркастичной и желчной, раздражительной, но не вспыльчивой. Всё это обнажилось в нас в первую же неделю. Мы немного испугались каждый по-своему, но потом выдохнули с облегчением: вопреки всему мы были приятны друг другу. Мы приняли друг друга не воображаемыми, а реальными. Не идеальными, а дырявыми и запачканными. Так и выглядит любовь, разве нет? Мы могли давать друг другу недостающее. Мы могли меняться в лучшую сторону. Так и выглядит счастье, разве нет? В какой-то из поздних вечеров в Портленде, когда Сьюзен ещё только мне всё показывала, мы шли за руку, ласкаясь, как два подростка. Человек, весь в чёрном и очень быстрый, внезапно врезал Сьюзен по голове. Она упала на полуслове, даже не поняв, что произошло. Я тоже ничего не понял, просто бросился за ним, разозлившись до бешенства. Догнал его, повалил и лупил не раскалёнными, но такими же, как у Тайлера, кровожадными кулаками. В ответ меня тоже били, в какой-то момент меня стали бить сильнее, чем бил я. Это могло никогда не кончиться. Один из нас должен был убить другого, не задавая вопросов и не понимая причин, как в ночном кошмаре. Но потом раздался щелчок затвора. Мой соперник замер, обернувшись. Сьюзен стояла шагах в четырёх от нас. И прежде чем я задумался, в порядке ли её голова, выстрел уже случился. Пуля промчалась так близко (показалось, я уже ощущал подобную близость к пулям), мне в лицо сыпануло крошкой асфальта. Сьюзен выстрелила в десятисантиметровое расстояние между жизнью и смертью этого парня. Он выпустил меня и рванул во тьму улицы. Я смотрел, едва успевая стоять на ногах, как Сьюзен целится в эту темноту. Сжав губы, не замечая крови на своей шее, она стреляла вслед парню. Один раз, два раза, три. Не желая убить, конечно, а желая довести до паники. Это я хотел убить парня. Сьюзен такого никогда бы не захотела. — Ты носишь с собой пистолет? — спросил я, сотрясаясь от бесконтрольного нервного хохота. — Вот в этой крошечной сумочке? Ты что, ходишь с ним всегда? — Только никому не говори, — усмехнулась Сьюзен развратно и по-бандитски, но в то же время так непринуждённо, будто речь шла о проносе алкоголя на детский праздник. Она выглядела спокойной, каменно-ледяной, никаких трясущихся рук и дрожи в голосе. Откуда в ней это? — подумал я. Это ли то самое «классно», которое она выиграла взамен навыку жарить, штопать и замечать разводы на кофейном столике? — Ты знаешь, чего он хотел? — Не очень, — лениво пожала плечами Сьюзен. — Но, наверное, это связано с моим блогом. Давай валить, пока копы не приехали. Кто-то должен был их вызвать. Мы свалили, прячась в тенях зданий. Сьюзен уверяла: её не вырубили — просто сбили с ног и оглушили. Кровь текла у неё из затылка, но это просто кожа кровоточила. Кожа головы активно кровоснабжается, поэтому стоит только немного ранить, как сразу льются реки крови и кажется, будто человек при смерти, хотя он, по сути, не пострадал. Это ей объяснял покойный длинноволосый доктор. Она говорила, мы извивались по закоулкам. Меня преследовало ощущение дежавю. — Когда ты купила пистолет? — спросил я. — После случая с твоим отцом. Я влиял на её жизнь больше, чем смел представить. Название её блога — моё слово. Её взгляд на безопасность и мой отец. Я попробовал вспомнить, сколько серьёзных отношений было у Тайлера после расставания со Сьюзен и сколько было у неё. Получилось где-то 6:1. Может, она тоже ждала меня? Интуитивно, неосознанно. Шутила со мной в Фейсбуке, укрепляя струны в моей груди. Сьюзен не боялась, что преступник вернётся и опять нападёт на неё. «Ты его так отметелил, что он и на километр не приблизится!» — хихикала она. Я её понимал. Я тоже почему-то никогда не боялся, что отец вернётся за мной. Может, потому что Сьюзен отметелила его морально.

***

Я связан верёвками, на которых обычно вешаются. Я привык к круговороту своей рутины и привык ненавидеть всё это. Я собираюсь уйти из группы каждый день, просыпаясь и засыпая. Но я обречен: надевать бледную рубашку, поверх неё — свитер или жилетку, влезать в брюки, совать ноги в носках в ботинки, хватать с крючка пальто и убегать с сумкой наперевес в университет лишь затем, чтобы вечером облачиться в драную майку, облепляющие зад джинсы, спрятать запястья в напульсниках и накрасить чёрными тенями правое веко. Орать песни несерьёзного музыканта голосом, полным ангины и насморка, орать песни, которые написал о девчонке, орать, орать, ненавидеть себя за звуки. Я прихожу домой, как всегда боясь, что Сьюзен нет. Просто по какой-нибудь причине нет. Ширли Мэнсон бьёт в грудь: «Можешь смотреть, но не трогай. Вообще-то ты не так уж мне и нравишься». Позыв рыдать набирает недопустимую скорость на спидометре. Я роняю шарф в коридоре и впервые не разуваюсь, хотя обувь моя грязная, отравляющая и сопливая, как я сам. Музыка такая громкая. Мы никогда так громко её не слушаем. В моей жизни слишком много музыки, а ведь я не Бэзил — я никогда по-настоящему музыку не любил. Я зову: — Сьюзи! — единственное, что люблю по-настоящему. Сьюзен разбирает пистолет на своей подушке. Она оборачивается, в её глазах что-то красное. — Оззи, ты изменяешь мне? Я молниеносно вру: — Нет. Она встаёт, пистолет так и остаётся лежать в разобранном виде. Она приближается ко мне медленными шагами. В её глазах что-то мокрое. Ширли Мэнсон поёт: «Бог знает, что девчонка может вытворить. Бог знает, в чём тебе придётся оправдываться». — Ты гуляешь от меня, — произносит Сьюзен. В её глазах что-то дрожащее. — Ты мне изменяешь. Я ждал этого так долго, почти два месяца. Позволял засасывать мою шею, оставлять синяки на моих запястьях, особо страстным — кусать мочку, слюнявить ухо. Стоя перед Сьюзен и впервые видя, как она плачет, чего я хочу теперь? Только смотреть на слезу, с трудом ползущую сквозь нижние ресницы. Я кричу себе скримом: «Зачем ты всё это устроил? Чего ты хотел добиться? У тебя же была причина!» Забыл. Причину забыл, хочу сказать я, и тоже заплакать, и покаяться, и молить, как в дебильных фильмах: «Давай начнём всё сначала». Но я сглатываю и морщу лоб. — Сьюзи, я от тебя не гуляю. — Врёшь, — говорит она. В ней почти нет каменности, почти нет льда. Губы дрожат, руки бессильно опущены. Сьюзен тоже человек, можно пробраться под её броню и кольнуть штыком, можно ошпарить и снять верхний защитный слой. Я впервые вижу её мякоть. — Понятия не имею, как тебе такое взбрело в голову, — говорю я ровным недоумённым тоном. — Где ты был сегодня? — спрашивает она мокрыми от слёз губами. — В университете, — я киваю на свой строгий джемпер. — Враньё, — говорит Сьюзен. В её голосе всплывают чёрные дыры. — Где ты был вчера? Где ты бываешь, когда возвращаешься поздно? — По-разному, — я жму плечами. — В библиотеке. — Враньё, — заявляет Сьюзен. — …у друзей. — Враньё, — повторяет Сьюзен. — …на мероприятиях студенческих. — Пиздёж! — кричит Сьюзен и хватает меня за подбородок. — Оззи, я что, шлюху к себе поселила, да? Оззи, это же всё пиздёж. Ты что, правда самый обычный кобель? Она спрашивает так, будто я должен дать аргументированный ответ. Мне хочется усмехнуться: «Где ты раньше была?» Как ты узнала? Почему именно сейчас? Мне хочется сказать: «Я уже не гуляю. Я устал, мне тошно, спаси меня». — Нет, — отвечаю я, пока она тянет мои глаза к своим глазам. — Я… — Маленькая, лживая, скрытная шлюха. Убеждающая меня, что я просто слишком подозрительная. Ширли Мэнсон поёт: «Согни меня, сломай меня. В любом случае ты нуждаешься во мне». Согни меня, ломай меня, пока я нуждаюсь в тебе, малыш, это ничего. Сьюзен отходит, садится на кровать и возвращается к пистолету. — Не бойся, он не ждал тебя, — оглядывается она, успокаивающе улыбаясь сквозь слёзы. — Я просто решила посмотреть, что там с ним. Сготовишь поесть? — И всё? — спрашиваю я. Сьюзен не отвечает. На кухонном столе её ноутбук с сотней комментариев к новой записи. Это настолько КОНЕЦСВЕТА, что я захлопываю крышку с грохотом. Сьюзен — оппозиционер. Она ненавидит наше правительство. За насилие, манипуляцию и пиздёж. Она глушит ярость и боль, работая с историями, полными ярости и боли другого сорта. Наверное, она ненавидит меня за это же. Если бы у меня, как у Тайлера, были татуировки, «насилие, манипуляция и пиздёж» было бы написано на мне. Сегодня Сьюзен узнала про меня правду. Сегодня она узнала, что действительно скрывалось за :D и :)). Моя мякоть под ошпаренным верхним слоем, она гнилая. Почему я не могу отпустить Сьюзен? Почему я не могу сказать себе, что это просто одна женщина из десятка тех, что у меня будут? Потому что наша история не закончена. Наши нити сплелись задолго до того, как мы впервые сцепили руки. Один из нас не выживет в апокалипсис. — Один из нас вернётся к Тайлеру или умрёт. Я говорю это, входя в комнату, где Сьюзен полирует пистолет тряпочкой. Она скашивает на меня высохшие глаза. — Что? — Застрели меня, — обращаюсь я к Сьюзен спокойным голосом. — Я не должен был жить эти восемь лет. — Почему? Сьюзен откладывает пистолет себе за спину. Я подхожу к кровати и сажусь у неё в ногах. Моё нутро стонет невнятным «Сьюзисьюзенька». Ширли Мэнсон смолкла. — Не знаю, почему. Я просто чувствую, что что-то не окончено. Что-то должно было случиться и не случилось. Этот пистолет ты купила из-за меня. Ты сказала, он не ждал меня. А если на самом-то деле ждал? Сьюзен гладит по щеке, ворошит мне волосы. Меня бьёт дрожь. Не знаю, почему. Такая сильная дрожь. Хотя кожа взмокла под рубашкой и шерстяным джемпером. — Оззи, ты знаешь, что случилось в твоём детстве? — спрашивает Сьюзен. — Знаю. Кто-то убил кого-то. В тот момент меня звали ужинать. Оттого потом я перестал есть. — Это неконкретно, — говорит Сьюзен. Она берёт меня за руку. Мы как будто стоим на краю обрыва. Один шаг, и прыгнем куда-то вместе. — Ты знаешь, кого именно убили? — Мою мать. И сестру. И брата. А отец жив. Значит… Сьюзен крепче сжимает мою руку. Мы не падаем и не шагаем, а скорее соскальзываем в искривлённое пространство и время, где в моём детстве нет Сьюзен Сет. Вернее, она стоит так близко. Вернее, она держит меня за руку, и я напрягаю пальцы до боли, чтобы её ногти впивались в мою ладонь. — Кто их убил, Оззи? — спрашивает она. — Я хотел застрелиться, — отвечаю ей. Я вижу себя с пистолетом, выкранным у отца. Так потом поступит Сандра Свон из моей школы. Почему? Неужели каким-то образом она почувствует и доделает за меня? — Я хотел застрелиться, но меня позвали к столу. Я пошёл в кухню с оружием. Там работал телек, какой-то фильм… И музыка играла параллельно. У нас всегда было очень шумно. Включали одновременно телевизор и радио, чтобы не было слышно криков. Сьюзен рядом. Остальное не так уж страшно. — Я всех убил, — слеза катится удивительно робкая. — Только отец спасся. — Твоя семья была очень плохой, Оззи. Они жестоко обращались с тобой и друг с другом, — говорит Сьюзен. Она стоит со мной в этой кухне. Пространство идёт полосками, как телевизор, в котором прострелили антенну. — Ты сделал это непредумышленно. Ты был в состоянии аффекта. — А мой отец, — спрашиваю я стучащими зубами, — он похитил меня тогда, чтобы поквитаться? — Да, — отвечает Сьюзен. Я держу её руку так крепко, что, наверное, никогда не смогу выпустить. — Я убил всех, кого любил. Потому что они меня разрушали, — произношу я, глядя, как слеза приземляется мне на пуговицу. Тяну руку Сьюзен ближе к груди. Вторая её рука обнимает моё плечо. — Ты тоже разрушаешь меня. Мне не стоило жить эти восемь лет. Меня не нужно было выпускать из психлечебницы. Родители не должны были усыновлять меня. Тайлер не должен был жать мне руку. Я стираю пространство и время. Мир вокруг заходится полосками. И квартира, и кровать, и пистолет, который я хватаю, оттолкнув Сьюзен. — Один из нас вернётся к Тайлеру или умрёт. Щёлкает предохранитель в моих дрожащих руках. Я рву нити, связывающие нас со Сьюзен, глядя на неё в последний раз. На этой секунде, в этой порванной в клочья материи появляется Бог. Он даёт мне подзатыльник, как плохому глупому мальчишке. И я закатываюсь. Падаю на спину, подставляю тело ржавым крюкам и ору. — Наши отношения — просто тактика общения с маньяками? — спрашиваю я Сьюзен, сидя на кровати весь в одеяле. Она стянула с меня одежду. Она приготовила мне единственное, что умеет, — кипяток, отдалённо напоминающий чай. — Нет, конечно, — говорит она. — Я люблю тебя. И всегда буду защищать. Мой КОНЕЦСВЕТА — отправная точка в сознании Сьюзен. Старт её ненависти к государству, где ребёнок, живущих в жутких условиях, не получает никакой помощи. Я никогда не был для неё виноватым. Я погрузил её в свой собственный апокалипсис. Я ел, страдал, хватался за огнестрел — журналистку Сьюзен Сет притягивало к катастрофе. — Почему ты придумал эту формулировку: «Один из нас вернётся к Тайлеру или умрёт»? При чём здесь Тайлер? — Не знаю, — жму плечами я. — Тайлер — наше спасение. — Бабник, любящий выпить, — улыбается Сьюзен. — Его бы ты не убил? — Нет. Он не застревает в моём пространстве и времени. От него никто не идёт полосками. — А от меня идёт? — Да. Это конец, ты же понимаешь? Не конец света, но просто конец. Мы прижимаемся друг к другу под одеялом. — Я решила заняться политикой, — заявляет Сьюзен так свободно, будто сменить одну тему на другую ничего не стоит. — Заключила контракт с новым телеканалом. — С оппозиционным? — спрашиваю я. — С независимым. — И о чём ты теперь будешь снимать? Она кладёт сигарету мне в рот. Я вдыхаю огонь, выпускаю дым. Позже я вспомню, что ненавижу курение. Ещё больше ненавижу алкоголь. Я вспомню об этом следующим вечером, пьяный до бетонной тяжести в голове. Сидя на краю ванны в неуверенности: будет меня рвать или сразу вырубит. Сьюзен подойдёт и обнимет меня. — Упиваешься жизнью? Мне не хватит сил взглянуть на неё. Всё во мне замрёт, неподъёмное, приторное, зловонное. Я не буду знать, что с этим делать. Сьюзен посоветует: — Выплюни эту гадость. Я послушаюсь как-то машинально. Даже не выясняя, отошла она или всё ещё стоит рядом, наблюдая, как я выблёвываю насилие, манипуляцию и пиздёж. Поверх шума в моих ушах она скажет: — Я теперь военный корреспондент, Оззи. Буду снимать боевые действия. Это станет ответом на вчерашний вопрос. Я его не расслышу или не пойму. Мне захочется отрубиться прямо в ногах унитаза. Сьюзен поможет мне встать, переодеться и заснуть на кровати. Она не будет убаюкивать меня морем («Тебя, вижу, и так укачивает»), но скажет: — Я защищу тебя любой ценой.

***

Впервые я не иду в университет, не совершаю обряд надевания бледной рубашки, джемпера и носков. Я просыпаюсь в третьем часу дня, с обездвиживающей болью в голове, весь сухой, будто после потери крови. Будильник не зазвонил. Сьюзен отключила его. Зачем? Я привычен к своей рутине и ненависти к рутине. Когда этого нет, появляется страх. — Ну привет, — произносит с Тайлер с кривой улыбкой. Он сидит за письменным столом на вертящемся стуле. Раскинув разноцветные руки в татуировках, в спортивной футболке, бритый, со шрамом у виска, крупный и не меняющийся. Я приподнимаюсь на кровати. В непонимании, точно после долгой комы, оглядываюсь. Тайлер пододвигает стакан. — Водички? Он смотрит снисходительно, как бывалый старший на бестолкового младшего. Я хватаю стакан, пытаясь потушить пронзающую боль в желудке. Только рот всё равно онемевший, непослушный и шамкающий. — Где Сьюзи? Так беспомощный младший спрашивает всемогущего старшего. Тайлер — мой брат, и он меня не обидит, не подведёт. Почему-то, глядя на него, я вижу Сьюзен, обнимающую его за шею и шепчущую: «Заботься о нём. Береги его. Пообещай мне». Не знаю, откуда эта картинка в моих глазах. Может, это было когда-то в прошлом. Или я просыпался сегодня утром. Сквозь пьяную отключку ловил происходящее в комнате. — Сьюзен уехала на войну, — говорит Тайлер. — На какую войну? — я вздрагиваю. В нашей стране нет войны. Только ЧП — маленькие катастрофы. Собрав всё в памяти, конечно, можно прочесть: Сьюзен нашла телеканал с подходящим форматом и отправилась туда, где ненавистное ей наше государство ведёт боевые действия. Не восхвалять милитаризм, а разоблачать насилие, манипуляцию и… — Она всё рассказала мне, — обрывает Тайлер. — Я приехал к тебе. Ты как? — Один из нас вернётся к Тайлеру или умрёт. Я трясусь и едва удерживаюсь, чтобы не вывернуться наизнанку. От похмельной ломки. От решения Сьюзен изменить фразу, устроив и то, и то. Это настолько в её характере, что могло быть мною предвидено. Тайлер встаёт со стула, срочно пересаживаясь ко мне на постель, прижимает меня к груди, пахнущей одеколоном и девушками. — Ну всё, всё, тише, иди ко мне. Всё будет хорошо, малыш, веришь? Всё будет хорошо. Я плачу, будто действительно малыш. Ручьями безмолвных слёз от видеокадров, где Сьюзен подрывается на мине, где Сьюзен расстреливают террористы, где Сьюзен попадает в плен и перерезает себе горло, не желая быть изнасилованной. — Родители тебя очень любят, — шепчет Тайлер и целует меня в лоб. — Я тебя люблю. Все тебя любят. — Сьюзен меня любит, — плачу я. — Безумно любит, — соглашается Тайлер. — Давай поедем домой. Возьми больничный, ты весь горишь. Я больше не вижу других пространств, и моё время пошло линейно. Есть Сьюзен или нет — думать об этом так же бессмысленно, как собирать снег для кошки, как тягать подъёмный кран. Сьюзен исполнится тридцать через пару месяцев. Она падёт от пули правительственного снайпера и воссоединится с длинноволосым доктором. Я закрываю глаза, прижимаясь к Тайлеру, и говорю ему сквозь боль и ярость: — Ты прав. Поедем домой.