Тебе никогда не узнать

Вы ненавидите меня до боли… Я играючи принял это, подстрекая вашу святую ненависть, распаляя её, подкармливая, прекрасно зная, куда следует надавить, чтобы гневный огонь не угас в ваших глазах. Ричард… За короткое время ты стал моим наваждением, моим проклятьем, ещё одним… О, к подобному мне давно не привыкать, но как болезненна и нова эта изощренная пытка — быть рядом с тобой, мальчик мой и знать, что, вместе нам не быть никогда… Ты не подозреваешь об этом. Живёшь, лилея и оберегая в себе правильные и Честные чувства, которые, увы, испытывать тебе со временем все сложнее, я вижу. Вижу и стараюсь сделать все, чтобы притихшая, уснувшая ненависть вспыхнула вновь. Это нетрудно — казнь Феншо ты не сможешь мне простить, взорванное озеро, унесшее своими вырвавшимися на свободу водами много жизней, публичная связь с Катариной, которую ты любишь… Последний пункт для меня особенно болезнен и имея Её Величество, я больше не ласков — ненавижу эту женщину столь же сильно, как ты влюблен в нее. Как хочу, чтобы ты любил меня… Как боюсь, что угаснет твоя ненависть и тогда скрывать то, что сжигает меня, станет невозможно. Лучше ненавидь, Ричард, заклинаю тебя именем Четырех! Это дорога в никуда, но иного пути у нас нет. Ты сидишь очень близко. Я позволил тебе сегодня остаться, продлевая и усиливая эту пытку. Ты сердито щуришься на огонь, стискиваешь хрустальную ножку бокала. Делаешь глоток… Говоришь об отце. Не смотришь. И слава Чужому. Не смотри. Позволь смотреть мне. Хочу тебя. Остро и болезненно. Смотрю и вспоминаю, как однажды, в горах Кагеты, взобравшись на утес и запрокинув лицо к безжалостному небу, я молил, не важно кого, об избавлении от этой боли, любым средством, трусливо подумывпя о том, что смогу оборвать её, просто разбежавшись и прыгнув со скалы. И гори оно все лиловым… Ричард, ты праведный эсператист, не поверишь, сочтешь безумцем ещё большим, чем привык считать, но той ночью ко мне явился легкокрылый эврот. Он имел твой лик и твоё тело, столь желанное мною, а серые глаза, как две капли похожие на твои, лучились почти человеческим теплом. Моя стихия сжалилась над своим несчастным Повелителем, позволив обмануться, забыться и немного утолить терзавшую меня жажду. Он был покорен и ласков. О, как хотел бы я знать каков ты, мой мальчик, в момент возбуждения. Дорого бы я дал — все ройи, алые и чёрные, которые рождает моя земля, за возможность, так же как его, ласкать тебя. Тебя. Не подделку, ладно скроенную, но излишне ветряную — скалы такими не могут быть, Дикон, не порождению Анэма сравниться с Повелителем Скал. И все же, у него были твои губы. Пальцы, очень похожие на твои, украшал золотой перстень с карасом. Мягкие русые вихры. Широкие плечи. И голос, такой до дрожи знакомый, что со стоном звал меня: «эр Рокэ». Все это позволило мне на миг забыться и, содрагаясь в зыбучем, как пески, наслаждении, кричать в низкое горное небо твоё имя. Как на долго мне хватит этого? Как скоро опять появится крамольное желание разбежаться и прыгнуть? Не знаю… Ты сидишь, едва пригубив вино, поджав под себя ноги и не смотришь на меня. Такой близкий, такой живой… Я же, прячу боль и свою нелепую любовь к тебе под маской язвительности и насмешки. Кажусь самому себе дешевым комедиантом… Играю, злю тебя, изнывая под этой броней, зная лишь одно — тебе не узнать об этом, никогда…