Наши имена

      Она просыпается в мягкой кровати. Одеяло касается обнаженных коленок и локтей. Острые плечи обволакиваются теплым комнатным воздухом. Хартфилия делает глубокий вдох и приоткрывает глаза, купаясь в ощущениях, которых она…не помнит. Смешанные чувства заставляют её подорваться на кровати и схватиться пальцами за одеяло крепче.       Кто я такая?       У людей есть имена. Девушка точно знает это, но не помнит откуда. И своего имени она тоже не помнит. Ей кажется, что оно такое же светлое и чистое, как эта комната, в которой нет ничего лишнего. В голове дрожащей от непонимания блондинки нет ничего. Пустота.       Её передергивает, когда она слышит, как хлопает входная дверь. Передергивает во второй раз, когда тяжелые шаги приближаются к комнате, в которой она мучается неизвестностью. Передергивает трижды, когда дверь открывается, и она видит его… Судорожный вдох даётся ей невозможно тяжело, он же смотрит весьма холодно и даже равнодушно. Одной рукой он придерживает дверь, второй сжимает ручки пакета.       -Хартфилия, — он обращается к ней. Точно к ней. А блондинка лишь открывает рот, а затем быстро захлопывает его обратно. Молодой мужчина с волевым подбородком и трехдневной щетиной кривит губы. — Встала и пошла отсюда прочь. У меня и без тебя проблем хватает, — и он проходит в комнату глубже, подходит ближе, ставит бумажный пакет на тумбу рядом с кроватью. А она следит за ним, запрещая себе дышать без необходимости. Внутри натягивается жгут вокруг легких, и кто-то невидимый сдавливает их в попытке убить. — Ну чего тебе? — блондин со шрамом через половину лица не смотрит на неё, даже не оборачивается; но чувствует этот пронизывающий лопатки взгляд.       -Кто ты?       Кто я?       Блондин замирает с яблоком в руке, и морщина проскальзывает между его бровями. Вопрос девчонки с острыми коленками неуместен. Она должна знать, кто он такой. Она не имела права забывать. Блондин постарался, чтобы его имя вызывало во всех членах гильдии боль от предательства и тупое отвращение. Он сделал всё возможное, чтобы перечеркнуть своё прошлое. Его выгнали и прокричали в спину, что он никогда не сможет вернуться домой. И он бы испугался, если бы считал гильдию своим домом.       -Не смешно, — холод в его голосе арктический. Девушка чувствует, как внутри всё покрывается инеем. Ей неудержимо хочется передернуть худыми плечами и спрятаться обратно под одеяло. — Выметайся.       -А куда мне идти? — она не помнит, кто она такая, но она точно знает, что не может сдаться. Он её помнит, а значит — может помочь. А кто упустит свой шанс в этом грязном мире?       -Люси, что за детский сад? — он всё-таки оборачивается и глядит на неё. Раздражение медленно сменяется тупым вопросом, а после — пониманием. Она не шутит. Девочка перед ним правда его не помнит. — Дреер… Лексус Дреер, — он снова хмурится, а затем сжимает пальцами яблоко крепче. Ему нужно подумать. — Располагайся удобнее…       И он двумя шагами пересекает комнату, выходит, хлопает дверью. А Люси всё-таки вздрагивает всем телом.       Лексус Дреер       Люси Хартфилия       Имена кажутся ей ненастоящими, словно принадлежат не им, а кому-то другому. Люси не верит, что её так зовут. Она вообще не знает, во что может сейчас верить. Воспоминаний внутри черепной коробки всё ещё нет. И ей жаль, что она ничего не может вспомнить. Даже своего собственного имени.

***

      Он не рассказывает ей о гильдии и не отдаёт золотые ключи. Сначала убеждает себя в том, что не хочет травмировать её психику. Потом уговаривает себя, что жизнь без магии проще. Нужно две недели, чтобы Лексус признал сам себе (и никому больше), что блондинка идеально вписалась в углы его квартиры: заполнила пустоту и принесла особое тепло.       Дреер не касается её. Нет даже случайных прикосновений. Он избегает любого тактильного контакта. Гостеприимный хозяин и ничего больше. Если сначала это Хартфилию устраивает, то через неделю ей становится не по себе. Стоит ей попробовать протянуть к Дрееру руку, как тот ссылается на важные дела и уходит, шурша подолом плаща. Движения складок кажутся ей всегда ужасно знакомыми, но она не уверена, что это воспоминания, а не сковывающая боль момента.       Как-то вечером за ужином, который всегда проходил в похоронном молчании, Дреер начинает говорить. Точнее — он бросает короткую фразу о том, что Люси сможет уйти, как только вспомнит то необходимое, чтобы вернуться; куда именно — Лексус не сообщает. Он вообще не склонен отвечать на её вопросы. Люси сначала думала, что это из вредности, но потом поняла — ему тоже отчего-то больно. Куда паршивее было понимать, что она точно знала, в чём кроется эта боль, но не могла вспомнить.       Ещё через неделю Люси не хочет вспоминать свою жизнь в принципе. Ей уютно на старом диване с выпирающей пружиной. Ей смешно, когда Дреер садится в похожее кресло и хрипло ругается себе под нос, что рано или поздно выбросит эту мебель к чертовой матери. Не выбрасывает, даже когда обивка рвётся, и пружина выскакивает наружу. Люси заштопывает обивку, пока Дреер следит за движением её пальцев. Он не против оставить мебель, если она и дальше будет её зашивать.       Месяц спустя Люси находит за кипой бумаг на тумбе письмо, пока разбирает макулатуру. Письмо со знакомым символом. Ей нужно три секунды, чтобы понять — он такой же, как на её тонкой руке. Девушка ощупывает пространство сзади себя, находит подлокотник дивана и присаживается, не отрывая взгляда от конверта. Она не должна читать, так как в графе получателя стоит не её имя. Но страшная волна любопытства сносит барьеры и принципы. «Здравствуй, Лексус. Пишу тебе, так как мы нуждаемся в помощи у нас произошел инцидент. Он связан с Люсей. Помнишь её? Наверняка, помнишь. Такие не забываются, верно? Дело в том, что она сбежала из гильдии. Я знаю, что ты вот уже несколько лет не имеешь к нам никакого отношения, но я знаю, как ты хорош не только в бою, но и в поисках. Я прошу тебя найти её и вернуть домой. Не имею права после всех тех слов, что наговорил тебе, но всё равно прошу. Нацу голову потерял от беспокойства. Эльза локти кусает и не находит себе места. Каждый бросился на поиски нашего Солнца, Лексус. И вот уже почти два месяца без какого-либо результата. Если ты найдёшь её — прошу хотя бы сообщить об этом какой-нибудь весточкой. Твой дед Макаров.»

***

      Когда Лексус возвращается, тяжело ступая ботинками по деревянному полу, Люси сидит за кухонным столом и смотрит в пустоту. Даже не поднимает на него глаза, когда Дреер пересекает кухню. Он замечает конверт и ни о чем не спрашивает. И так понятно — её ищут, а он знал и не сказал.       -Расскажи о себе, — её голос сломлен до неузнаваемости, но глаза сухие и совершенно не красные. Люси не плакала. Дреер открывает сервант, чтобы достать себе граненый стакан и замечает, что несколько тарелок отсутствует. После он бросает взгляд в мусорное ведро и видит кривые осколки посуды. Люси не плакала, потому что не помнит, что должна оплакивать. Она злилась, потому что не могла вспомнить, кто те люди, что так переживают о ней. — Я хочу знать.       -Ты должна вспомнить, — машинально отвечает Лексус, доставая из маленького шкафа бутылку. Простую пузатую бутылку, которую так любят пьяницы в соседнем квартале.       -Я не вспомню, Дреер, — она не сдерживается и делает глубокий вдох, боясь сорваться на писклявый крик. Дреер садится напротив за стол и одним резким, привычным, правильным жестом скрывает бутылку, а затем наливает жидкость в стакан. Секундой позже он толкает его к Люси. И она хвастается перед ним мгновенной реакцией, так как пальцы обхватывают бокал, не давая ему свалиться на пол. Лексус опускает глаза в стол и рвано хмыкает; Люси оставляет жест без комментариев.       -Пей, — блондин со шрамом рассказывает ей правду. Каждое слово оттягивает Люси за руку от него на добрый метр. Потому он не смотрит, как она прикладывается губами к стеклу. За всё это время Хартфилия ни разу не пригубила алкоголя. Теперь же, как казалось Лексусу, она заливала им правду, которую тоже приходилось горько глотать.       Он рассказал ей про магию, ключи, своё безумие. Рассказал о том, кто он такой. И кто она такая.       Лексус Дреер — это не просто имя. Это символ тьмы и разрушения. Безумия и жажды власти. Небритый молодой мужчина заработал себе эту славу кровью и потом. А потом признал, что оно того не стоило. Сожаления, если и были, находились слишком глубоко внутри широкой груди, куда никто никогда бы не дотянулся. Дреер не жалел о содеянном до сожительства с ней. Даже не думал о прощении.       А ведь ему только её прощение и было нужно. Люси Хартфилия была Солнцем, которое не должно было погаснуть. А он наивно предположил, что она может светить только ему своей смущенной улыбкой. Девушка перед ним была символом веры, преданности и совершенной надежности в происходящем. Сколько раз она отдавала жизнь за других? Сколько раз готова была пожертвовать всем ради одного? Святая Хартфилия. И Дрееру от этого делалось тошно.       -Теперь ты знаешь, — он наконец-то поднимает глаза от наполовину пустой бутылки. Стакан Люси пуст полностью. Дреер, как и этот стакан, тоже пуст. Она сидит на стуле, откинувшись на спинку, и смотрит на него, чуть прищурив взгляд шоколадных глаз. Много ли ей видно через маленькую аккуратную щелочку? Дреер уверен — Люси видит всё и даже больше. Он впервые боится, что его оставят одного. Впервые в груди растет ужасная пустота. Он привязался к ней, хотя клялся всем богам, что этого больше не произойдёт.       И она совершенно точно могла встать и уйти, одолжив деньги на проезд и тихонько закрыв за собой дверь. Оставить его в холодной квартире — вот что по-настоящему правильно. А их совместная жизнь — шелуха и попытка обмануть вселенную. Ей нужно быть не здесь. И Дреер вынужден признать поражение, когда обжигающе холодные пальцы касаются его руки. Их первое прикосновение бьёт Дреера в самое сердце; трещина проходит куда-то глубже, образуя раскол вселенных где-то под ребрами.       -Давай возьмём новые имена, — её губы изгибаются в самой желанной и уютной улыбке, которую Дрееру приходилось видеть в этой жизни; трещина внутри него заполняется теплым океаном чувств для неё.