No Gravity

Абсолютная тьма не пугает. В абсолютной тьме твоя фантазия не играет с тобой злых шуток, и ты твердо осознаешь, где ты и один ли ты, потому что веришь только ушам. Как только ты теряешь способность видеть, твой организм начинает компенсировать это прочими органами чувств. Теперь я знаю об этом все. Абсолютная тьма помогает. Я убедился в этом сразу же. В ней ты – другой человек, может быть, даже аноним, пусть с именем, но все же… более удобен для проецирования фантазий. Во тьме нет места внешности, нет места субъективным критериям, и если внутри живет желание, оно найдет выход только во тьме, если при свете дня оно даже не рождается. Когда я позвал его сюда, в эту забытую всеми комнатку, два на два чертовых метра с одним лишь креслом, заваленным какими-то старыми вещами и одеялами, я ничего не ждал. Я любил его, а он все еще был предан моему деду. Он, Енох, смотрел на меня с высокомерием, с насмешкой, от которой я знал, что мне не победить образ Эйба в его голове. Я хуже. Я слаб. Я выгляжу иначе, даже глаза у меня шире, а уши торчат смешнее, я во всем хуже, чем Абрахам Портман. Но я влюблен в Еноха всем сердцем. От Абрахама он так и не получил того же. И я все равно проиграл в игре, которая даже не началась. Я просто не прошел чертов фейс контроль. Абсолютная тьма. Откуда мне было знать, каков результат моего отчаянного предложения? Я оставил ему записку дрожащими руками. От страха в этой тьме у меня подкашивались ноги, но я ждал. Ждал стоя, потому что сидеть еще хуже. Весь я был просто комком нервов, жалким, отчаявшимся, с огромной дырой вместо сердца, которое я подарил ему, как делают миллионы людей каждый день, не успевая даже понять, кому они отдают их – хорошим людям или плохим. Я не знаю, когда это случилось, но я впервые поймал себя на мысли о том, что не могу оторвать от него взгляд, за каким-то обедом. Я таскался за ним, как преданная фанатка. Я терпел все его ехидство, всю его язвительность, потому что это доставляло мне какое-то извращенное удовольствие. Я веселил его. Затем раздражал. Затем он грозился убить меня, если не отстану. Разве преданная собака отстает от хозяина? Тогда мне было больно на него смотреть. Я знал все, до болезненных мелочей его собственной влюбленности в Абрахама, которой не суждено было стать ответной. Я собирал эту историю по крупицам, под предлогами, хитростью. Но она не подарила мне ничего, кроме порции его ярости. Я помню, как разлетелась о стену мелкими осколками фотография, которую я вынужден был видеть каждый день в его комнате. Она могла разбиться о меня, но я увернулся. Он ненавидел и Эйба, и меня, хотя я был жалким куском Портмановского наследия, которому нечем было похвастаться. Я написал ему в последней, отчаянной попытке… Любой ценой получить его. Любой. Все, что он только захочет, лишь бы мне было позволено находиться рядом. Был ли я жалок? Конечно. А разве не жалок безнадежный влюбленный, который каждую ночь приказывает своему сердцу перестать так сильно биться при мыслях о любимом человеке? Я не знаю, можно ли Еноха в действительности любить. То, что я испытывал, было раболепством, выражением восхищения всем тем, что было недоступно мне. Вся его красота, весь его разум, его извращенное чувство юмора – я ни в чем не мог стоять с ним на одном уровне. Он был выше всего и всех, и я был не исключением. Я попытался воспользоваться своим положением. Я согласен дать ему все, что он только захочет. Лишь бы он пришел. Я помню свои дрожащие руки. Я сжимал их, но лучше не становилось. Я зависел от его слов, от его взглядов, даже от его презрения ко мне. Мне было нужно чувствовать хотя бы что-то Еноховское, чтобы существовать. Мне кажется, даже если бы он душил меня, я бы тащился от прикосновений его рук к моей шее. Я был извращенцем? Да, но мне было хорошо в этой недвусмысленной роли. Цена моего присутствия в этой комнате была высока, и я поставил на карту все. Все, что только имел. Он пришел. От звука открываемой двери я оглох, а от приглушенного света коридора – ослеп. - Портман? - Да. Он закрыл дверь. Это игра, в которой будут установлены правила. Я согласен с любым его правилом. Я шагнул к нему, даже в абсолютной тьме испытывая притяжение к нему, пожалуй, даже сильнее притяжения Земли, иначе как объяснить то, что я едва стоял на ногах? Он молчал, не собираясь давать мне преимущество хозяина положения. Но я и не собирался. Вместо этого я рухнул на колени перед ним. Мне было страшно, страшно до одури, до тошноты, потому что он мог сделать со мной все, что угодно. Даже если ему понравится сама идея, я никогда ничего подобного не делал. Даже не задумывался. И вот он я, на коленях перед ним, человеком, от которого я умираю внутри, от которого моя кровь летит, как на гонках «Формулы-1», от которого я готов принять все. Даже отказ. Я не мог контролировать руки. Но мне нужно было сделать это, и я положил их на его талию. Под моими пальцами был толстый теплый свитер, и никто и никогда не выглядел в подобной жалкой одежде так великолепно, как он. Я идеализировал Еноха. Но от этого легче мне не становилось. От нервного истощения мое сердце уже не билось так стремительно в ушах, горле и висках, нет, оно потеряло свой ритм. Как сложно было заставить руки двигаться, и если бы не тьма, я никогда, никогда не решился бы на это. В тишине этой комнаты звук расстегиваемой ширинки был подобен раскату грома. - Действительно все? – спросил Енох деловито. Я кивнул, забывая о том, что меня не видно, и он поймал меня за волосы, дергая голову наверх. - Да. Все, - прошептал я в ответ пересохшими губами. Мне показалось, он усмехнулся, после чего толкнул меня вниз, разрешая. Я мечтал никогда бы не встречать Еноха О`Коннора, никогда не оказываться в столь унизительном положении, но было поздно. Я стоял перед ним на коленях, и это было мое, искреннее и грязное желание. Так чего я боялся, того, что пути назад уже не будет? А чего я хотел, букетно-конфетный период? Во мне росла горечь и одновременно противоестественное возбуждение. Да, я не вижу его, но и он не видит меня, не думает вновь об Эйбе. Неужели Енох когда-то любил? Мне противна сама мысль о том, что дед мог его трогать. Нет. Его нужно заслужить. Его, Еноха, во всем его отчужденном великолепии абсолютно необычного человека, с его викторианской внешностью и вынужденной грубостью. Я хотел быть достойным его внимания, хотя бы здесь, в полной тьме, даже если он будет представлять другого Портмана. К черту, это максимум моей близости к нему, мой единственный шанс. Я старался. Я учился со скоростью света, овладевая нехитрым практическим навыком. В темноте все это кажется очень странной галлюцинацией, но вскоре я получаю его слабый ответ. Его рука снова на моей голове, подталкивая ее к своему уже возбужденному члену, над которым я здорово постарался, и я кашляю, потому что не готов к этому. Мои руки скользят по моей же слюне, которой я так обильно покрыл всю эту тонкую и горячую кожу, и это больше не страшно и не противно. Своим новым обостренным слухом я ловлю его сбивчивое дыхание. В моих мыслях я вижу лишь его лицо, искаженное возбуждением, которое я так хотел бы видеть. Хотел бы жадно запоминать его полуоткрытые губы, его изменившие вечно мрачный взгляд глаза, которые могли бы смотреть на меня с желанием. Желание могло бы сделать его более открытым, более простым, так как нет инстинкта сильнее этого, но мне доступны лишь звуки. И мне хватает. Его рука больно держит меня за волосы, подталкивая, а я сопротивляюсь, но во всем этом есть какая-то логика, какой-то смысл. Я стараюсь, как никогда в жизни, стараясь выполнить все, что только доступно моему языку и моим губам. Я предан. От этой мысли я учусь брать глубже, учусь глотать, расслабляя мышцы и впуская его еще глубже, до основания, то темных волос, что пахнут так резко. В этом нет никакой красоты, но есть что-то… властное. Словно на крохи времени я становлюсь главнее, чем он, и это от моего движения языком и губами он дышит так часто, так прерывисто. Я стараюсь, и слюна течет по подбородку, потому что я не успеваю. Я теряю ритм, и он зло рычит на меня. И боже, как мне хорошо от этой его реакции, от его рычания, которое я чувствую даже губами. В этот момент он мой, даже если мы в этом чертовом месте, где тьма лишает нас наших личностей, где между нами нет и не может быть уже никакого притяжения, где он просто позволяет мне коснуться себя – и он все равно мой. Я так хочу. Я могу думать так. Его напряжение я угадываю всем, и губами, и руками, и слухом. Оно прекрасно и безмолвно в тот момент, когда я понимаю, что это я делаю его таким. Я не вижу, и это потеря, но я ощущаю, и это компенсация. Я языком предвижу, что через секунду произойдет. Никакого отвращения я уже не испытываю, только стремление забрать все это, странно-сладковатую и отчасти горькую жидкость, которая тут же заполняет мой рот едва ли наполовину. Ее мало, и она непривычной вязкости, и хотя я усердно глотаю, мне все равно хочется пить. Он оставил меня так. В полной темноте, безо всяких объяснений. Я сидел напротив него за ужином. Я ничего не мог с собой поделать, я до сих пор ощущал эту пленку на своих губах, которую пришлось отмывать с мылом, потому что я никак не мог избавиться от ее тянущего эффекта. Я смотрел на его независимый вид, но думал лишь о том, как он толкает меня к себе. А ведь мы повязаны, несмотря на тьму, несмотря на игру с правилами, которые не озвучены, но я уже знаю о тебе то, что больше не знает никто. Вкус твоей чертовой спермы. И я хочу еще. Хочу власти, этой обманчивой, иллюзорной власти, потому что я придумал тысячу и один способ, как сделать это еще быстрее. А я стараюсь, я учусь. Но мне нужно его обещание прийти, я хочу знать, что он все еще в игре, даже если он представляет Эйба. Меня тошнит от этой мысли, но приходится терпеть, лишь бы снова получить этот нужный мне допуск к его телу. Я задеваю его ногой под столом, и он отвечает мне уничижительным взглядом. Против воли мой язык скользит по губам, и его дергает словно от удара тока. А ведь Эйб никогда не трогал его, не то, что вытворял нечто похожее. Может быть, в своей развратной дерзости у меня есть шанс. И я едва сдерживаю крик, когда получаю от него ответную записку: «Без поцелуев». Я согласен. В тот момент, когда он запустит язык в мой рот, я перестану существовать к чертовой матери, потому что меня разорвет от всей гаммы моих эмоций к нему. Так что да, я согласен, я хочу жить без опасности сердечной недостаточности, потому что я уверен, что целуется он так же грубо, так же сильно, и, боже мой, контролирует мою голову руками, а я не выдержу все в себе. Хорошо, хорошо, я согласен, но какие же на вкус его губы? Они слишком мягкие для него. Я готов вылизывать их, как кот валерьянку, даже если у них нет вкуса. Я хочу их мягкость, хочу их непокорность, хочу стереть эту ухмылку с его лица. Без поцелуев, или я не смогу дышать. Тьма встречает меня, как родного. Я теряю бдительность, и я уже не первый, кто пришел сюда. Его руки держат меня в стальном захвате, они сдержат мои собственные за его спиной, выкручивая с адской силой, и боль шокирует меня. Енох толкает меня к креслу, и оно врезается мне в бедра. Я беззащитен в этой странной позе, но я согласен на все. - Я могу… - начал я, решив, что подготовка не помешает. - Заткнись, - велит он мне. Я слушаюсь, и жар его тела награждает меня за мое молчание. Он лишь спускает мои штаны и едва ли приспускает свои. Я ощущаю только боль, боль от резкого проникновения, ничуть не ослабленного чем-то холодным и скользким, боль от его руки, держащей меня поперек шеи. Я ощущаю его. И черт с ним, если это больно. Не хочу думать, откуда он знает про это, я просто растворяюсь в темноте. И резкое, незнакомое мне удовольствие возвращает меня стремительным броском в реальность. Я не сдерживаю стона и подаюсь к нему, назад, пожалуйста, еще, я ничего не понял, кроме того, что это ошеломительно приятно. Его руки вдруг съезжают на мои бедра, отпуская меня, но мне не до этого, нет, я хочу еще и еще, и он натягивает меня на себя так быстро, как только может, а мне мало. - Енох, - я зову его требовательно, и он отвечает мне своим потрясающим рычанием, от которого у меня кружиться голова. Его пальцы так сильно сжимают мои бедра, что без синяков я не уйду, но мне плевать. Я так хочу еще, что переворачиваюсь, притягиваю его к себе ногами и буквально валю на себя. Его дыхание опаляет мою щеку, я шарю в темноте, натыкаясь на его напряженные руки. Еще. Я ловлю его ритм, подставляюсь, подаюсь навстречу, и мне так хорошо, что уже плевать, почему он это делает. Я дышу им, и он позволяет мне все, потому что занят тем, что трахает меня. Чертов О'Коннор трахает меня. Разве я должен молчать? Должен, и я кусаю губы, чтобы они не предали меня, не выпустили ни единого звука, и мои штаны мешают нам обоим. Я стаскиваю их, расставаясь с электрическим разрядом его проникновения, чтобы перехватить его член рукой и направить обратно, туда, где ему самое блядское место. Я пользуюсь каждым украденным у его потерянной бдительности моментом, и я дышу его влажными волосами, путаясь руками и губами в его волосах, и хотя мне нельзя целовать его, я мечтаю об этом. Мечтаю принадлежать ему всем телом, потому что оно так сильно реагирует. Я не могу держаться дольше, но почему-то держусь, хотя мои бедра сводит, и я лишь сильнее сжимаю их на его боках. Во всеммэтом столько правильного, что я не понимаю, почему мы не вместе. Почему за пределами этой тьмы между нами нет никакого притяжения? Я достал его своими попытками добраться до его губ, и его рука ложиться на мою шею, держа меня на расстоянии и лишая воздуха. Но я так хочу обратно. Мне не справиться с его силой, не преодолеть его сопротивление. Черт с ним. Хотя бы так. Хотя бы так, ведь мне не нужно даже трогать себя, чтобы кончить. Вся его ярость, равнодушие к моим ощущениям и оттого – совершенная сила быстро толкают меня за грань моей выносливости. Он не может запретить мне переживать этот момент так, как я хочу, и я царапаю его спину, пользуясь тем, что он ничего не чувствует, кроме своего собственного оргазма. Об этих царапинах я думаю на следующем ужине. Там, под всеми слоями его дурацкой одежды, следы того, что в каком-то месте этого мира все же есть притяжение между нашими телами, и они довольны друг другом, в отличие от нас самих. Я ничего не могу с собой поделать, я не слышу и не вижу никого, кроме него. Мой взгляд останавливается на его шее, когда он пьет воду из стакана.со мной что-то не так. Мне нравится его грубость. Я не хочу быть важен для него, иначе он потеряет то, от чего меня так слако парализует – свою силу. Может быть, это плохой путь, может быть, это причинит мне травмы, но я мечтаю о вечере в этой комнате, мечтаю, беспардонно и преданно глядя на него. Мне плохо в любом месте, кроме этого чулана. Там я такой, какой есть, слабый, влюбленный и тонущий в своих самых грязных фантазиях. Енох смотрит на меня, и я вспоминаю, что нужно есть. Но я не хочу. Я ничего не хочу, кроме этого жара его тела, кроме секса с ним, кроме его дыхания, которое так великолепно сбивается с ритма. Мне кусок в горло не лезет, ведь еда – это что-то не нужное, убийство времени перед вечером. Все мое тело пульсирует в самых неожиданных местах и я на опасной грани возбуждения, укрывать которое мои джинсы не способны. Я не могу есть. Не могу спать. Что я буду делать, если он не придет? Мисс Перегрин спрашивает, не заболел ли я. А я болен, очень болен. Возможно, даже психически. Она предлагает мне отдохнуть. Я хватаю апельсин с большой тарелки с фруктами. Все нормально, я задумался, отвечаю я. Чистить апельсин так сложно, но он просто потрясающе пахнет. Знакомая мне дверь. Я только что из душа, и мои волосы совсем мокрые. Там, под холодными струями воды, я старался не думать о вечере. Мне не помогло даже это, ведь я словно в бреду возвращался в это мучительное вчера, когда мне досталось несколько минут в самой непосредственной близости от него. Мне не забыть его запах, который будоражит меня полным отсутствием маскировочных ароматов, которыми пользуются все в моем времени. Я до сих пор ощущаю под пальцами ощущение его влажных кудрявых волос. Мне нельзя мечтать о том, чтобы он принадлежал мне, потому что я не достоен Еноха. Я не знаю, что делать с кем-то вроде него, я могу лишь предложить ему ничтожного себя. Как хорошо, что он решил воспользоваться мной, но как плохо, что я не существую вне этой комнаты, вне этой тьмы. В своем самообмане я пожертвовал сам собой. В первое мгновение я снова думаю, что я один. Но нет, он зовет меня по фамилии, и я иду на его голос, натыкаясь на кресло. Стою и не знаю, что мне делать. Его рука натыкается на мое бедро и ищет мою. Мгновением спустя я на его коленях, ничего не вижу, но чертовски хорошо понимаю, что он обнажен. Все внутри меня вспыхивает, словно от фосфорной бомбы. Что мне можно, что нельзя? Он раздевает меня. В этой тьме у меня словно нет тела, и я не стесняюсь его. Мне немного холодно и одновременно – очерь жарко, я не знаю, чего мне ждать от Еноха, ведь раньше все было иначе. -Открой рот. Я немедленно повинуюсь. Я ничего не жду, просто испытываю жгучий интерес. Почему не так, как вчера, не резко, не неожиданно, что вдруг изменилось? Он кладет мне в рот что-то очень сочное и вкусное, какой-то фрукт. Но что это? Без глаз я совсем не понимаю вкуса. Много сока, и его пальцы, еще недавно нашаривающие мои губы, теперь соскальзывают с моего подбородка прямо по этому соку, размазывая по моему лицу. -Угадаешь, и я позволю тебе все сделать самому. Я не хочу угадывать, если честно, но азарт есть, я хочу угадать просто для того, чтобы удивить его. Черт, много сладкого сока, но сам фрукт твердоват. Что это, груша? Яблоко? Как сложно понять это без зрения. Его руки отвлекают меня от мыслей, и, конечно, он вряд ли хочет моей победы. Или хочет? Зачем все это, если можно просто взять меня в очередной раз? Я не только не против, я еще и за обеими руками. Но игра есть игра. -Яблоко, - наугад бормочу я темноте вокруг меня. - Нет, - с каплей ехидства отвечает Енох. – Груша, - и он отправляет мне в рот еще один кусочек, повторяя поисковый путь кончиками своих пальцев. А я не хочу грушу, я хочу его пальцы, и я рвусь к ним, наспех глотая эту чертову грушу. Я успеваю, и мой язык жадно обвивает один из его сладких от сока пальцев. Это вкуснее в тысячу раз. Енох толкает меня вниз. Меня не нужно просить дважды. Я отдал бы все, чтобы видеть его обнаженным в кресле передо мной. Наверное, я старался бы выше своих сил, если бы видел его тело, такое совершенное для меня. Я сбит с толку его игрой, но мне понравилось. Мне нравится все, что он предложит мне. Я пользуюсь моментом, и хотя мой рот занят его членом, мои руки безнаказанно путешествуют по его телу. Не знаю, почему это вдруг мне позволено, может быть, потому что во второй раз я почти не задеваю его зубами и не заливаю слюной? Мне легче глотать, впуская его почти до задней стенки глотки. Это вообще нельзя назвать приятгым ощущением, но каждый раз, когда это происходит, он реагирует. Тихим шипением, волной мурашек отдающимся вдоль моего позвоночника. Я смелею. Не хочу, чтобы все заканчивалось быстро, не хочу обойтись без секса, просто вылизываю всю эту неровную поверхность его члена, прижимая языком выступающие вены. Я верю, что он первым потянет меня наверх. И в этой тьме он вдруг становится предсказуем. Енох не дает мне довести его, рывком поднимая за плечо. Он меняется со мной местами так быстро, что я не фиксирую ничего, кроме кресла, на котором я вдруг оказался. Я стоял на его продавленном сидении коленями и отлично знал, что меня ждет. Это лучшее, что я испытываю за весь день. Когда-нибудь мне надоест, и я захочу сделать все сам, но не сегодня, нет, я все еще теряю рассудок от его безграничной власти надо мной. Мне остается лишь жалеть, что это не длится вечно. Мы в бесконечной ловушке не времени, но двух миров, в одном из которых он даже не смотрит на меня, а в другом трахает каждый чертов вечер. Иногда он играет со мной перед, и я безумно ненавижу это промедление, у меня все равно нет гордости, чтобы терпеть, и я прошу его об этом сам. В этой тьме нет не просто моего тела, но нет почти всего, что делает меня Джейкобом Портманом, только одно желание, которое не утолить. Я бывал во всех позициях в этой комната, и с каждым новым разом она все больше наполняется этим тягучим запахом секса. Иногда он играет с моим телом, не потому, что оно ему нравится, а потому, что ему скучно. Скучно просто брать меня. Как скоро это превратиться во что-то бесконечно унылое, как урок физкультуры? Я начинал думать об этом все больше и больше, и страх потерять его зародился во мне на долгие дни. Но чем я мог развлечь его? Похоже, что моя тактика отдать все и сразу сработала качественно, но быстро. Больше мне нечем его держать возле себя. И с каждым новым днем я прихожу к этой двери с большим страхом, представляя, что я буду делать, если он не придет. Ничего. Буду сидеть и вспоминать. Как брошенная собачка, но я не властен над чувством внутри меня. Мы никогда не выбирали определенное время, но оно всегда совпадало с временем первого «свидания», в десять. Осознав, что у меня всего пара минут, и что я слишком долго сидел в своих мыслях, перебирая их заботливо, как енотик-полоскун, из счастливых в тревожные, я бросился на кухню, чтобы утащить хоть что-нибудь поесть. Я не нашел ничего, кроме апельсинов. Как же я ненавижу их чистить, тем более без ножа, но я пропустил обед и теперь был страшно голоден. Кое как я разломал его пополам, обрызгав и лицо, и футболку, и руки. Теперь передо мной стоял выбор – или идти так, или не прийти. Я бы мертвым пришел. Хотя нет, с Енохом это не звучит как крайняя мера. Я запихнул в себя едва ли одну долю, чтобы живот предательски не заурчал. Почему меня никто не позвал? Я так завис, что потерял счет времени, тем более, что в петле его нельзя заметить. Я летел к нужной двери, поспешно облизывая пальцы, но становилось только хуже – теперь они были липкими со всех сторон. Я налетел на Еноха прямо возле двери, заканчивая приводить себя весьма сомнительным способом в порядок. Он хотел сказать мне что-то, как всегда, грубое, но почему-то молчал. Я с некоторым страхом поднял на него взгляд и понял, что он смотрит на мои мокрые и липкие руки, которые я так усиленно облизывал всего пару секунд назад. И он смотрел на меня… так, как будто я делал что-то противозаконное. Я интуитивно провел кончиком языка по ладони, и его взгляд моментально прилип к моей руке. Он смотрел на меня. Меня! Меня! Я едва сдержал улыбку. Было так странно понимать, что во мне есть что-то, что заставляет его так смотреть. Он втолкнул меня в темную комнату быстрее, чем я успел додумать свою счастливую мысль. Я развернулся к нему лицом, и он вжал меня в дверь, заставив от неожиданности издать странный звук. Ну, я хотя бы не уронил апельсинку. Спасительная, единственная мысль в болоте моего извращенного влюбленного разума. - Ешь, - услышал я его молчаливый приказ прямо перед моим лицом. Пара сантиметров, и я мог бы поцеловать его. Вообще-то есть апельсин не хотелось, ведь я и при свете дня выгляжу при всем этом свиньей, а в темноте и подавно. Но в его тоне был приказ, а я слушался его явно не мозгом, нет. Я послушно откусил кусочек. Как всегда, когда ешь его целиком, сок льется во все стороны, заливая и подбородок, и руки, и даже одежду. На этот раз я не ел чище, чем обычно, абсолютно. Я не понимал, зачем он заставляет меня есть его прямо сейчас, мы же не пришли сюда пое… Я вздрогнул. Горячий язык скользнул вверх по моему подбородку, и я едва не застонал. Да я его целиком на себя выдавлю, этот чертов апельсин, если Енох сделает так еще раз. Я поспешил проверить свою догадку, намеренно обливаясь до середины шеи, не меньше, судя по противным холодным ручейкам этого сока. Енох тут же повторил этот путь в обратную сторону, отчего я был вынужден схватиться за его плечо. Это, должно быть, какой-то невероятный сон, в котором он облизывает мою шею. Я моментально покрываюсь мурашками и испытываю холод от резких движений его языка. Апельсин не вечен, впрочем, я тоже, и доев его, я осознал всю трагедию того, что уже не повториться. Я, конечно, не выдержал бы еще одной такой пытки, и без того страдая огромной потребностью подрочить, но сам факт был потрясающий. Я готов обливаться чем угодно, лишь бы его язык продолжал делать это со мной. Где-то под подбородком, где из вертикали он вдруг переходил на горизонталь, было, очевидно, одно из самых моих слабых мест, потому что каждый раз, когда его язык оказывался там, я... Это невозможно. Я не понимаю. Я абсолютно точно в реальности, но мне никак, никак не допустить в свою голову эту мысль. Он целует меня. Технически, все еще слизывает сок. Я хочу сползти по двери, но тело меня не слушается. Мои губы так пульсируют под его жадными движениями, что я уже ничего не чувствую. От биения сердца я оглох. Он даже не спрашивает разрешения, просто целует, глубоко, властно, так, как я мечтал. Я вообще не имею никакой возможности молчать, потому что это слишком. Слишком реально. Я хочу отстраниться, потому что умру. От остановки сердца или нехватки воздуха или от боли, потому что для него это игра, а для меня это… Это все. - Прекрати, - я умоляю его, потому что это зашло слишком далеко, и мне больно. Похоже, я хоть каплю, но уважаю себя. Енох почему-то слушает меня и отстраняется. Нет ничего отвратительнее понимать, что можно получить все, чего ты только хочешь, но это бессмысленно. Это обман, в котором нет смысла. Мне не нужен безликий поцелуй. Я хочу целовать его, зная, что нравлюсь ему, а это невозможно. Вся эта комната, вся эта тьма – это обман. И чем глубже я погружаюсь в него, тем больнее вырываться. Вот они, его губы, о которых я так мечтал, совсем рядом, и я могу целовать их столько, сколько захочу, ведь он сам нарушил свое правило. Но это не сделает меня близким ему человеком. - Что? Его голос нравится мне так же сильно, как и все его тело. Я не могу ему врать, он просто не оставляет мне воли на то, чтобы я избежал ответа. Я должен прекратить это все, даже если сейчас мне кажется, что за пределами этой комнаты нет жизни без него, но и здесь – это не жизнь. В ней лишь темнота, в которой я довольствуюсь подачками. Здесь нет притяжения так же, как нет его между нами за этой дверью. Это тупик. - Я люблю тебя. Сказать это – как оборвать все, чем я так жил все эти дни. Я сказал, и больше для меня не будет существовать этой тьмы и этих отношений, в которых я хоть отчасти, но нужен. Как замена, да, как подобие своего же деда, которому никогда не нужен был Енох. Это страшная ирония – влюбиться в того, кто так любил моего деда. Но никто никого не спрашивает, в кого и когда влюбляться. Я не могу управлять своими чувствами, но я еще могу спасти себя. Я люблю тебя и не могу играть в твои игры, потому что это сломает меня. - Бывает. Он снова целует меня. Я не могу отвечать, потому что его «бывает» ударило прямо внутрь меня, в огромную дыру, которая вдруг начала так сильно болеть. Ему плевать, люблю я его или нет, сейчас я нужен ему, а завтра нет, и Енох не собирается спрашивать моего мнения. Я должен был оттолкнуть его. Должен был уйти. Но я не смог. Алкоголик не пройдет мимо бутылки, наркоман не отдаст дозу, а я не смогу уйти от Еноха. Мне больно, но одновременно с этим – чертовски хорошо. Его язык захватывает мой рот и мои губы, и ему даже не нужен мой жалкий ответ, он словно просто помечает меня. Как вещь. Мне нужно пользоваться каждой секундой, которую он подпускает меня к себе. Все достоинство, вся гордость, все желание спасти обрывки своего сердца уже не имеют значения. Я все еще могу получить хоть что-то. Я обвиваю руками его шею, отвечая со всем доступным мне отчаянием. Я ощущаю его усмешку, превосходство даже над моими чувствами. Енох просто снизошел до меня. Просто снизошел. Я бездумно скольжу языком по его губам, оставляя им привкус апельсина, и вся кожа вокруг наших губ липкая и приятно сладкая, отчего поцелуй становится просто грязным. Он задирает мою голову, дернув за волосы, и я терплю его медленную пытку над моей шеей, сжимая все сильнее руки на его плечах. Он кусает меня. Делает все, что только захочет. Каждый укус больнее последующего, словно он проверяет меня на прочность. Мне так больно, что я почти готов закричать. Но вместо этого я лишь приникаю к его ушу, шепча снова и снова, что я все равно люблю его. Вопреки, вопреки всему, даже его ненависти ко мне, мне хватает того, что я просто вижу его каждый день. Кому я вру, не хватает. Мне не хватает даже секса, не хватает его языка на своей коже, его губ, даже зубов. Я истерзан им снаружи и внутри, и все равно лезу. Я подписываю себе смертный приговор каждым новым призванием, и он закрывает мне рот ладонью, лишь бы я заткнулся. Я слышу, как он расстегивает штаны. Пусть так. Без чувств, пусть. Только не оставляй меня. Я запрокидываю голову, прижимаясь к двери. Больше не важно, что чувствует душа, я ее предал, ведь я знал, что ему плевать, люблю я его или нет. Ему смешно от того, что я люблю его. Ему смешно, ведь когда-то он так же любил моего деда, а теперь мстит ему через меня. Наверное, если бы он мог, он давно поднял бы деда из могилы, лишь бы сообщить ему, что он делает с дорогим его внуком. Со мной. Да мне плевать. Уже все равно, потому что в этой комнате я - никто, я - тот, кого он хочет себе представлять, и мое тело – это безликий способ достичь удовольствия. Я хочу грубости, да, я не солгал, но вместе с этим я хочу ее при свете дня. Чтобы под ним был я, а не просто тело. Я не сопротивляюсь, но и не помогаю ему. Он сам раздевает меня так, как ему нужно. Несмотря на всю свою боль, я завожусь. Даже пальцами я чувствую отметины на своей шее, которые я никак, просто никак не скрою. Не объясню. Он легко скрывает мои царапины одеждой, а что делать завтра мне? Я уже не так волнуюсь, наоборот, я на против сообщить всем, что я делаю по вечерам. А ведь ему это не понравится, ведь он не хочет быть связанным со мной. А мы связаны возбуждением, желанием, сексом, знанием того, как я люблю и как любит он. Да я люблю все, лишь бы он брал меня и никто другой. Я помогаю ему снять его одежду. Я мечтаю надеть его свитер, потому что он так чертовски сильно пахнет Енохом, что я теряю голову. Почему нет? Я забираю его, натягивая на себя. Он немного грубоват, но все еще теплый, горячий от тела Еноха. Он великоват мне и сползает то с одного, то с другого плеча, и, наверное, я выгляжу смешно: голый, возбужденный и в его огромном свитере. Господи, как же великолепно он пахнет. Еноху нравится моя диверсия. Его ладони на мгновение забираются под свитер, и мне щекотно от них. Но его руки быстро спускаются на мои бедра, поднимая меня. Больше нет времени и никакого желания думать, и так он меня еще не брал, возле стены, на своих руках. Все происходит как-то иначе, непривычно, потому что его руки не сжимают меня до синяков. Он тяжело дышит мне в шею, и я не знаю, почему, ведь я не так много вешу. От его дыхания дыра во мне почему-то ноет сильнее. Я склоняю голову к его виску, мягко потираясь носом. Это возбуждение почему-то не такое сногсшибательное, вероятно, из-за того, что приправлено горечью его пренебрежения. Я могу трогать его, могу целовать, но это все бесполезно и бессмысленно. Я впускаю его в себя без всякого сопротивления, расслабляясь под его членом рефлекторно. Мне не так хорошо от его движений, как обычно. Мой рот свободен от его руки, но мне больше не хочется говорить, не хочется растягивать эту дыру в себе. Я чувствую все как через вату. Я так хочу обладать тобой и не могу ни капельки приблизиться к тебе. Может быть, я сказал это вслух. Я положил ладони на его скулы, мягко обхватив его лицо. Я мог видеть лишь своими руками и губами, но я и не вынес бы, если бы он усмехался даже в этот момент. Енох не улыбался. Я прижал губы к его губам, понимая, что в этот раз я не кончу просто так, я вообще этого не хочу, так что просто разрешаю пользоваться собой. Что со мной? Я ведь ясно понимал, на что иду. Я не ждал ответа от Еноха, так почему же мне так плохо, я что, искренне верил в то, что мое глупое признание все изменит? Ему не нужно то, что внутри моего тела и моя любовь тоже не нужна. И я не знаю, почему. Ведь он никогда не спал с Эйбом. Я отдаюсь ему вот уже две недели. Дело не в сексе, нет, в конечном итоге, хотеть и любить – это разные вещи, которые легко могут не совпадать. Ведь даже сейчас я люблю его, но не хочу. Я довольствуюсь его влажной кожей, его мягкими губами, которые я так усердно глажу своими, и мне хочется запомнить их сильнее, и я пытаюсь погладить их кончиками пальцев, но Енох уворачивается. Наверное, это щекотно. - Как надо? – произнес он вдруг тяжело, и я непонимающе уставился в темноту. - Что надо? – тупо переспросил я. Вся моя шея вдруг заныла, словно его присутствие рядом со мной и во мне больше не рождало эйфорию. - Как ты хочешь? – с некоторым усилием спросил Енох, не выходя из меня. - Я не знаю, - я пожал плечами. Я хочу нравится тебе, хочу ощущать это, но как? Я не знаю. Он оттолкнул меня. Я испуганно бросился за ним, не успев подумать, что происходит и почему он прекратил. Я успел взять его за руку. Он дернул меня на себя, и я навалился на него всем весом, ничего не понимая. Он открыл дверь, и мягкий свет из коридора ослепил меня. Я моргал и смотрел на его лицо, совсем незнакомое мне, словно черты его лица смягчились. Он не выглядел злым, скорее… потрясающим. Я забыл, о чем думал секунду назад. Я могу касаться. Я могу его целовать. Его. Еноха. Со всей его необъяснимой красотой я вдруг понял, что тьма сыграла со мной злую шутку, ведь я чуть не потерял такой шанс быть ближе к нему. От одного взгляда на его покрасневшие губы я моментально впал в лихорадочное безумие. И хотя света было мало, мне хватило, чтобы я моментально облепил взглядами все его стройное и сильное тело. Мои руки сами потянули его на меня, и я развел бедра, прижимаясь к стене. Пожалуйста. Чтобы я видел. Это то, чего мне так ре хватало – видеть. Это был абсолютно новый уровень – видеть. Теперь все было наоборот, и от каждого движения его бедер ко мне я бесстыдно стонал, потому что видеть это было невыносимо. Я поднимал взгляд и тонул в его абсолютно черных глазах, которые изучали меня безо всякого ехидства. Мне было страшно приближаться к нему, и я думал, что он оттолкнет меня. От его поцелуя, от его глаз, которые я видел прямо перед своими, от каждой мельчайшей детали его лица я взрывался изнутри, и дыра в моей груди уже не болела, а заполнялась этим образом, в который я так сильно влюбился. Я целовал его скулы, хоть ему это и не нравилось, скользил по губам и касался даже кончика носа, я был бурей, которую не остановить. Я просил его еще, но еще не только секса, а еще его, Еноха, человека, от которого я умираю и возрождаюсь каждый день. Я не мог держаться дольше нескольких минут, потому что видел. Видел все, что заставляло мое сердце биться быстрее. Никаких лишних прикосновений, только лишь чистое удовольствие, рожденное лишь им одним. Но даже переживая сильнейший оргазм из всех предыдущих, я испытал нечто похожее на вторую волну, когда я увидел его лицо в момент его оргазма. Это стоило всего, всех моих унижений, и в его закрытых глазах, сжатых губах и острых скулах пряталось что-то, что похитило мое сердце еще раз. Мне нечего больше отдавать ему, я могу лишь умолять о том, чтобы здесь больше не было тьмы, чтобы я видел это. Видел его лицо в этот момент. Он не оставил меня, как раньше. Я дышал через раз, вытирая лоб предплечьем, и все еще держал его за шею другой рукой. Выражение его лица вдруг стало непроницаемо, и от пережитого в нем остались лишь влажные кольца его волос, пересохшие губы и легкий, совсем призрачный румянец. Я снова хотел его. Но не так, как раньше, я больше не смогу не видеть его, не смогу потерять во тьме это потрясающее умение видеть. Мне не позволено капризничать, но я должен попытаться. Я не понимаю, почему в сексе мы так потрясающе подходим друг к другу, но вне его мы чужие. Я знаю, что готов сделать все, чтобы узнать его. Больше я не могу играть по старым правилам, и мне нужны новые. Я глубоко вдохнул. - Можно включить свет? – спросил я, смотря на его равнодушное лицо. Секунды утекали вместе с моей надеждой, и я терял все потрясающее ощущение от секса при свете. Это было ошибкой, вот что я читал в его лице. Его ладонь легла на мой затылок. Вспыхнул свет или нет, я так и не заметил.