Игры

      Еще буквально пару часов назад Тревельян думал, что этот прекрасный, абсолютно спокойный день без происшествий ничто не сможет испортить, тем более, с учетом открывшихся ему после брифинга с Советниками перспектив: Дориан, как всегда сверкающий, лоснящийся и источающий в воздух тонкий флёр ароматических масел (одним словом, идеальный), ждал у двери его комнаты с шахматной доской и небольшим свертком (Максвелл втайне надеялся, что там еда — после мучительных разговоров с Лелианой ему отчаянно сильно хотелось есть), то есть, у них намечался чудесный вечер только вдвоем.       Теперь же Тревельян клялся себе никогда, никогда больше не играть с ним в шахматы. Его собственная неискоренимая прямолинейность и тактика безостановочного наступления, выработанная за несколько лет подготовки к службе в Круге, возможно, неплохо работала в боях — против малефикаров, демонов и других неприятных существ, — но чтобы обыграть умного, хитрого и изворотливого тевинтерского мага, грубой силы редко бывало достаточно. И вот чем все это для него обернулось.       Максвелл хлопнул ресницами, смаргивая пелену, и вдохнул.       Дориан, как зеркало, выдохнул — и медленно, чудовищно медленно насадил Максвелла головой на член так, что он уткнулся носом в аккуратно подстриженные темные волосы на лобке. Дориан замер. Довольно выдохнул.       Максвелл втянул носом сладкий аромат хрустальной благодати и прикрыл глаза, стараясь расслабиться. Получалось не особенно — все его мысли занимал Павус, заслонивший ему мир своим великолепием.       — Смотри на меня, — приказал Дориан.       Да, сегодня это было частью его, Максвелла, расплаты за позорный проигрыш в четыре хода.       Тревельян послушно открыл глаза и, поёрзав, посмотрел на Дориана, стараясь вложить во взгляд всю иррациональную ненависть и парадоксальную злобу (например, его члену все нравилось), которую сейчас испытывал. Было зверски неудобно — член распирал глотку, в уголках глаз начинали скапливаться непрошеные слезы, — и нечем было дышать. Дориан превратился в расплывчатый силуэт, и Максвелл несколько раз быстро моргнул, смахивая слезы — ресницы склеились, оставшись в поле зрения острыми рыжими кольями.       Дориан, погладив его по голове, угомонив непослушные волосы, потянулся к блюду на столе — письменном столе Инквизитора, занятом документами и важной корреспонденцией и совершенно не предназначенном для какой-либо еды (он догадывался, что именно это и нравится Павусу больше всего). Медленно и осторожно маг взял с блюда круглую зеленовато-желтую виноградинку, тут же испачкавшую его пальцы липким сладким соком.       Максвелл подумал, что больше никогда, черт возьми, никогда не будет играть с Дорианом в шахматы. И его блядский виноград тоже никогда больше чистить не станет.       Павус закинул виноградинку в рот и облизнул большой палец. А потом изящно повел влажной, блестящей в последних лучах закатного солнца ладонью, и Максвелл вздрогнул всем телом, сжал горло, подавился и рванулся прочь, закашлявшись. Дориан успокаивающе погладил его по щеке, игриво обводя веснушки, большим пальцем стер с подбородка слюну.       — Ты, — начал было Тревельян, вскинув голову. Он знал, что его щеки тут же расцвели ярким румянцем, потому что он был готов взорваться, но не успел сказать ни слова.       — Молчать, — грубо оборвали его.       Дориан обворожительно улыбнулся (и в этой улыбке не было веселья — только снисходительность, — хотя в его льдисто-серых глазах блестел азарт) и вновь повел рукой. Максвелл, чудом удержав стон в горле, ткнулся горячим лбом в гладкое бедро Дориана.       Черт бы его побрал. Игрушка. В свертке все это время, пока Тревельян надеялся на приятный вечер без сюрпризов, была игрушка из гребаной драконьей кости, горячей, словно живая плоть. Из гребаной драконьей кости, так живо отзывающейся на магию. Кому вообще пришло в голову делать что-то настолько нелепое, как игрушки для сексуальных утех, из такого редкого и такого драгоценного материала. Чертовы драконы. Блядский Дориан.       — Смотри на меня.       Максвелл с тяжелым вздохом (дышать было трудно; горло саднило) оторвался от нежной кожи и поднял взгляд. Дориан на него не смотрел — он одну за другой опускал в рот сочные спелые виноградинки.       Плечи у Максвелла ныли. Колени горели. Сколько он уже простоял так? Десять минут? Полчаса? Час? В полуметре слева от него начинался толстый орлесианский ковер — пушистый и теплый, — а он стоял коленями на гребаном паркете, то и дело подгибая пальцы в попытке спасти ноги от гуляющего по полу сквозняка, и чувствовал себя самым настоящим рабом. У них в Оствике рабов не было, только слуги, но если неволя существовала, то ему казалось, что выглядела она именно так.       ''Я убью его, — думал Тревельян. — Как только он развяжет мне руки. Убью его''.       Дориан провел двумя пальцами по скуле Максвелла, оставив на ней липкий след, и подцепил сильверитовую цепочку, тянущуюся от застегнутого ошейника — тонкой полоски восхитительно выделанной нажьей кожи с бархатно-мягкой подбивкой из нежной шерсти долийских галл (на шее она ощущалась просто восхитительно — этого Тревельян не мог отрицать). Он дернул ее, и Максвелла потянуло вперед вслед за ней; он качнулся, с трудом удерживая равновесие и шире расставляя ноги. Дориан дернул снова, и Максвелл, не удержавшись, ткнулся лицом в его живот; влажный от слюны и смазки член мазнул по щеке, и Дориан переливчато рассмеялся: несмотря на сложившуюся ситуацию, Инквизитору все еще нравился этот звук. Теплая рука зарылась в волосы, притянула ближе, заставляя Максвелла накрыть губами покрасневшую головку. Держать зрительный контакт было трудно, особенно когда на тебя не смотрят, то и дело дергая и отвлекая. Мучая. Создатель, Дориану до безумия нравилось все это — Максвелл видел лихорадочный блеск его глаз, яркую сумасшедшинку в его улыбке.       ''Наверное, чувствует себя так, словно вернулся домой. Минет. Рабы. Очищенный виноград, — думал Максвелл, против воли теряясь в ласках чужой горячей ладони. — Точно убью его''.       Дориан закинул в рот еще одну виноградинку, с удовольствием проглотил ее и потянул Максвелла за волосы, чуть отстраняя от себя.       — Открой рот.       ''А глаза мне не закрыть?'' — подумал Максвелл. Хотел сказать вслух, но вспомнил, что говорить запретили, поэтому только послушно открыл рот, не зная уже, чего ждать.       Две виноградинки опустились ему на язык, смуглая рука подняла вверх нижнюю челюсть. Дориан кивнул. Максвелл разжевал ягоды и проглотил; на языке поселился ненавистный вкус приторно-сладкой беспомощности. Пальцы Дориана пробежались по его губам, и в этот же миг драконья кость заставила его всколыхнуться, дернуться и застонать.       — Тихо, — почти шепотом произнес Дориан. Пальцы мигом скользнули в приоткрывшийся рот, надавили на язык так, что слюна тут же потекла между пальцев по раскрасневшимся, слегка припухшим и саднящим губам. — Не знаю, чего хочу больше: кончить тебе в рот или на лицо.       Максвелл дернулся от еще одного разряда постыдного удовольствия и прикрыл глаза в надежде перевести дух.       Дориан вынул пальцы — и секунду спустя щека Максвелла расцвела алым. Он шокированно распахнул глаза, уставился на тевинтерца злым и, надо это признать, обиженным взглядом. Тревельяну казалось, Дориан слегка перегибал палку.       — Я сказал тебе, - процедил Павус, вцепившись в его голову обеими руками и крепко удерживая на месте, — смотри на меня. Ты понял?       Максвелл поджал губы и дернулся, колени прострелило резкой болью, но он молчал, потому что, честное слово, в эту игру можно играть вдвоем. Да, Дориан? Тревельян вскинул голову и посмотрел прямо на него, надеясь, что он заметит эту самодовольную усмешку во взгляде.       — Я спрашиваю: ты понял? — повторил Павус. — Отвечай.       — Да, — бросил Максвелл; в глазах его — он знал — не было ни капли смирения.       — “Да” что?       Тревельян вспыхнул.       Все. Вот оно. Ни капли этого унижения больше. Он не раб. Не раб. Не раб.       — Я не слышу, — поторопил его с ответом Дориан.       Максвелл молчал. Не раб.       Холеная ладонь хлестко опустилась на вторую щеку, и на глазах у Инквизитора выступили слезы от жгучей боли — и на лице, и где-то там, глубоко внутри, где болела уязвленная гордость.       — Да, хозяин, — произнес Максвелл, сдаваясь. Что-то внутри отчаянно завопило, яростно противясь и требуя обрушить на мага святую кару и заковать в кандалы.       Дориан улыбнулся довольно.       — Хороший мальчик.       ''Вот так, значит, — подумал Максвелл. — Вот чего ты на самом деле хочешь''.       Ему было до боли обидно. Ему казалось, Дориан другой — умный, продвинутый, пусть немного избалованный, но не такой: не использующий рабов для удовлетворения своих сексуальных потребностей.       Павус притянул его к себе, заставляя взять член в рот, и, откинувшись на стену, закинув назад голову, начал быстро и рвано двигаться, явно желая поскорее достичь оргазма.       Дышать было трудно — Максвелл делал максимум один из трех желанных вдохов, — а челюсть ныла, и мышцы под языком грозились назавтра отозваться невыносимой болью.       Одно движение, другое — Дориан выскользнул из его рта, обхватывая себя рукой и делая еще несколько резких движений. Он опустил взгляд на чужие истерзанные губы, и горячая сперма брызнула на бледное лицо. Дориан одной рукой притянул Максвелла ближе, надавил пальцами на скулы, открывая рот, и сцедил еще несколько капель на расслабленный язык. Тревельян привычно огладил языком головку, слизывая последние капли, и проглотил соль и горечь. Посмотрел Дориану в глаза.       Сейчас он развяжет ему руки, и Максвелл его убьет. Голыми руками задушит. Свернет шею.       — Не двигайся, — сказал Дориан. Он оправил одежду и скрылся из виду; Максвеллу не оставалось ничего, кроме как молча таранить взглядом стену.       Слева раздался шорох, и Максвелл понял, что Дориан стащил с его кровати плотное тяжелое покрывало, расшитое золотой нитью.       — Иди сюда, — позвал он.       Максвелл восхвалил всех богов за то, что ему не приказали ползти; колени, впрочем, предательски дрогнули, когда он попытался встать, так что ему пришлось помедлить, чтобы не завалиться на бок.       — Ложись, — кивнул Дориан, — лицом сюда, — он постучал рукой по одному из резных деревянных столбцов в изножье кровати, на которых держался тяжелый бархатный балдахин.       Максвелл лег, как было сказано, то и дело дергаясь от холодных прикосновений шелка к горячей влажной коже, и Дориан тут же подхватил сильверитовую нить и несколько раз обернул ее вокруг столбика так, что мелкие звенья зацепились друг за друга. Через секунду на глаза Инквизитора опустилась лента, и весь мир сузился до одной небольшой комнаты, став непроницаемо черным. В голове мелькнула шальная мысль о том, что он вполне может задушить себя, покрепче затянув на себе ошейник.       Оставив его, Дориан на некоторое время исчез. В тишине и темноте казалось, что его нет целую вечность, и даже дыхания не было слышно — только далекий шум тренировочного поля и гулкий свист ветра в горах. Был ли он все еще в комнате или бесшумно вышел, бросив его одного, ослепленного и обездвиженного?       Максвелл повел затекшими плечами. Казалось теперь, что мага он убить не сможет, как бы ни пожелал, что его руки вообще никогда больше не смогут двигаться, как раньше.       — Магия призвана служить людям, а не править ими, — раздалось вдруг прямо над ухом. Максвелл вздрогнул от неожиданности, а потом снова — от разряда, прошедшего вдоль его позвоночника вверх от проклятой драконьей кости. — Злы и испорчены те, кто принял дар Его и обратил против детей Его.       Дыханье Создателя, Дориан над ним издевался. Он, черт возьми, издевался над ним!       В голове живо вспыхнули воспоминания о проповедях матери Джустинии в Церкви Оствика. Величественные залы, лилово-золотистые гобелены, свечи кругом, святой лик Андрасте и Песнь Света. И скрипучий, сухой от старости голос преподобной матери, ласково гладящей его по голове.       — Да будут названы они Малефикары, проклятые, — продолжил Дориан.       Максвелл рассказывал ему. О том, что его готовили для службы в Круге, но он так и не дал обетов. Поэтому Дориан читал ему текст проклятых Трансфигураций: ''Посмотри на себя, Максвелл, — несостоявшийся храмовник, подчинившийся магу из Тевинтера''.       — Да не найдут они покоя в мире и за его пределами, — закончил Дориан. Он, конечно, не знал об Эвелин; не знал, иначе бы не стал бить по больному (или стал?). Но от этого не становилось легче — тупая боль огнем растекалась в голове, а тело вопреки всякой логике содрогнулось от еще одного разряда удовольствия.       Максвелл выдохнул и застонал, утыкаясь лицом в простыню. Развлечение превращалось в пытку более изощренную, чем избиение плетьми, и это стоило прекратить. Слово. Они выбирали стоп-слово, он должен помнить его.       Должен помнить.       — Ммгх, — простонал он вместо этого. И ощутил теплые руки на своей спине, пальцы, пересчитывающие белые-белые неровные шрамы.       — Ты просто удивительно красив, — произнес Дориан. Кровать прогнулась под его весом, и Максвелл ощутил, как Павус, горячий и обнаженный, уселся рядом с ним.       Он провел ладонью от шеи до лодыжки, поднялся вверх, огладил ягодицу, сжал. И медленно потянул игрушку за основание.       Пустота внутри ощущалась неправильной, но Дориан не стал больше мучить его: растолкал ноги, облил маслом, накрыл всем телом и вошел сразу на всю длину.       ''Вот что тебя заводит, Дориан, — с усмешкой подумал Максвелл. — Оковы. Безмолвие. Чтение Трансфигураций''.       Дориан двигался медленно, размашисто, целовал так кстати оказавшиеся рядом шею, уши, плечи. И когда его мягкая рука, забившись под тяжёлое тело, обхватила ноющий член, Максвелл едва не взвыл. Он задушенно простонал все вспомнившиеся в тот момент проклятия и кончил, пачкая простыню. Дориан довел себя до грани свободной рукой и выплеснулся на бледную поясницу.       Максвелл обмяк. Распластался по кровати, отказываясь двигаться. Он был совершенно пуст.       Павус снял с его глаз повязку. Потом отстегнул ошейник и принялся развязывать руки.       Плечи у Максвелла затекли, а пальцы отказывались двигаться, и Дориан тут же принялся растирать кожу, разгоняя кровь, в тишине слушая чужое тихое дыхание.       — Стоп-слово, — пробормотал вдруг Максвелл в матрас.       — Что?       — Какое было стоп-слово?       Дориан замер. Отбросил бледную руку и торопливо перевернул Максвелла на спину, заглянул в глаза.       — Ты же сам его выбирал.       Его взволнованный взгляд никак не вязался со всем тем, что до этого происходило. Отчего-то Инквизитору было смешно.       — Я забыл, — признался Максвелл. — Но это было даже забавно. Не знал, что ты можешь... так.       — Что было не так? — нахмурился Павус.       Максвелл промолчал — не хотел произносить это вслух.       — Больше никаких игр, раз ты не можешь запомнить стоп-слово, — вздохнул Дориан и продолжил растирать кожу на сильных, жилистых и таких сейчас беспомощных руках.       — Ты спал с рабами в Тевинтере, Дориан?       Движения на мгновение прервались, но потом возобновились как ни в чем не бывало.       — В этом все дело? Это игра, Максвелл. Игра.       — Я задал тебе вопрос, — теперь, когда руки были свободны, в голос Тревельяна начала возвращаться привычная жесткость.       — Нет, я не спал в рабами в Тевинтере.       — Но, видимо, очень хотел.       Дориан вздохнул. Навис над Максвеллом и посмотрел прямо в глаза.       — Это игра, — повторил он. — Не принимай близко к сердцу.       Максвелл отвел взгляд. Хотелось верить. Хотелось ударить.       Дориан наклонился и накрыл его губы поцелуем. Легким, нежным, почти целомудренным.       — Я больше никогда не буду чистить тебе виноград, — пробормотал в поцелуй Максвелл. Дориан рассмеялся.       Кое-как они расправили сбившееся одеяло, легли на подушки и укрылись. В комнате холодало, за окном вечерело, ветер все так же противно свистел, влетая в комнату через щели в оконной раме.       — И никогда больше не буду играть с тобой в шахматы.       — Мне это почти льстит.       Максвелл устроил голову на груди Дориана и уснул, слушая гулкие удары молодого, живого сердца.       Сердца, которое он так любил.       Он готов был поверить в любое его слово. И если он говорит, что игра — это только игра, в это он поверит тоже.