Акт милосердия

Первые слезы обжигают щеки больнее пощечин, и Ацуши сглатывает, сдерживая просящийся наружу всхлип. На самом-то деле он совсем не любит плакать вот так, у всех на виду — привычку сдерживаться взрастили в нем еще в приюте, где любое, пусть даже самое невинное выражение слабости каралось с особой жестокостью. Там-то Ацуши наверняка бы назвали бестолочью, там-то его точно упрекнули бы за никчемность и слабость, снабдив эти слова еще десятком других, быть может, еще более колких и болезненных, чем ржавые гвозди, которые Ацуши приходилось вбивать себе в ноги в качестве наказания. Он был бы совсем не прочь сделать это прямо сейчас, чтобы комок эмоций и боли, свернувшийся где-то глубоко внутри у самого горла, дал ему возможность снова дышать полной грудью. А не беспомощно задыхаться, как после долгого бега. Слова Дазая, такие жестокие в своей убедительности, такие прямолинейные, все еще эхом звучат в голове, но Ацуши не может, не хочет следовать им. Как можно называть столь бессердечного человека отцом? Как можно оправдывать его жестокость, как можно лить по нему слезы и вести себя так, как тот бы сам посчитал неприемлемым? Ацуши — не знает. Но он же всегда был ущербным, разве не так? Значит, наверное, даже сейчас такие ошибки для него простительны. Жаль только, что сил справиться с ними в одиночку он все-таки не находит. — Я пощажу тебя, — говорил ему Акутагава всего несколько часов назад, но Ацуши помнит его слова так ясно, будто бы это было всего минуту назад, — потому что сегодня — день смерти твоего учителя. Ацуши помнит все: и приглушенное звучание, и мягкий полуоборот, и очертания щеки, светлой-светлой, за вьющимися темными прядями. И даже то, что последовало за этим: — Но все-таки, — скажет Акутагава следом, так неуверенно, будто бы до сих пор сомневаясь, а стоит ли оказывать Ацуши, бывшему напарнику, нынешнему напарнику, такое одолжение, — ты можешь позвать меня. Если станет совсем тяжело. Тогда Ацуши совсем не понял назначения этих слов — конечно же, номер телефона Акутагавы все еще был у него, сохранен где-то в карте памяти телефона, выданного с торжественной неохотой Куникидой — ну какой же ты член Детективного Агентства, если с тобой никак быстро нельзя связаться. Но разве мог он представить, что в действительности им воспользуется? Да еще и так скоро после произошедшего конфликта с Гильдией. Пальцы дрожали, когда он набирал нужный номер, но, кажется, еще сильнее дрожал голос — Ацуши толком и не запомнит, что именно сказал, о чем попросил, но с облегчением поймет, что его просьбу услышали. И, вроде бы, даже не нашлись, чем отказать. — Ты отвратителен, — скажет ему Акутагава сразу после прибытия, не дожидаясь каких-либо оправданий или иных слов, но в его голосе Ацуши не услышит былого раздражения — но что-то другое, что-то, осознать и осмыслить которое у Ацуши не было ни возможности, ни шанса. По крайней мере, до этого момента. — Пойдем, — скажет ему Акутагава после и тут же вздернет на ноги с такой легкостью, словно бы Ацуши был наполнен воздухом и совершенно ничего не весил. Но это же совсем не так, и сам Ацуши знает это, чувствует и тяжесть, и боль, свинцом залегшую в груди и конечностях. Ему удивительно и странно, а еще — совершенно непонятно, что делать дальше. Но он делает шаг, один, другой, идет за Акутагавой так послушно, будто от этого зависит его жизнь. Хотя, может, так оно и есть? — Нападай на меня, — как издалека повелит ему голос, и Ацуши замрет, не веря, — нападай. Выпусти пар. Тебе это нужно сейчас. Да нет же, нет, не может того быть, всколыхнется в груди яростное непонимание. И отрицание того, что Акутагава, такой холодный, такой беспощадный к чужой боли Акутагава, готов предложить свою собственную, лишь только бы утолить голодное чувство, вгрызшееся в сердце Ацуши, точно острые клыки тигра. Или же — Расемона, уже однажды лишившего Ацуши ноги и едва ли не самой жизни. — Ну же, — повторяет Акутагава, — не заставляй меня ждать. И почему-то сейчас такое поведение как никогда напоминает Ацуши обычную, человеческую заботу. Даже если ради этого Акутагаве и придется стерпеть некоторое количество незапланированных ран. Но, наверное, не менее желанных, раз их нанесет сам Ацуши. Он не запомнит момента обращения. Не запомнит, как отросшие когти вспорют под ногами землю пустыря, на котором их с Акутагавой уж точно никто не увидит, а затем — и клубящуюся тьму Расемона. Не запомнит, как будет кидаться в ее объятия раз за разом, с ожесточенностью бойцовской собаки, дикой, обезумевшей от запаха и жажды крови. Акутагава будет ей пахнуть, жарко и остро, будет, но вот чьей, своей собственной или той, что брызнет из глубоких царапин Ацуши, они оба не смогут понять. Ацуши не запомнит этого. Но мгновения после — когда они оба, обессиленные и судорожно дышащие, рухнут в поднятую сражением пыль, так близко, что от жара лежащего рядом тела Ацуши бросит в дрожь — не сумеет забыть, пожалуй, уже никогда. Как и жгучую благодарность, высказать которую Акутагаве тогда он так и не сумеет. Однако, наверное, это даже и к лучшему. Потому что вместе с ненужными воспоминаниями Ацуши забудет и мучения боли, так, словно бы ее и в самом деле поглотил Расемон, выгрыз из грудной клетки вместе с костьми и плотью. Но ему от этого даже не страшно. Ведь до тех самых пор, пока это — Акутагава, Ацуши не будет беспокоиться ни о чем.