Защита Шестого. Из дневника Рона Уизли

May 02. 1991. Был деда Септимус, забыл в гостиной шахматы, и все решили, что для меня. Приступы склероза настигают деду в аккурат перед днями рождения внуков, и каждый раз отец и мама устраивают с нами семейный совет. Что делать с оставленным дедушкой «Набором юного алхимика» или совсем настоящим, только деревянным мечом Гриффиндора? Правила чести обязывают нас немедля вернуть забытую вещь, так необходимую пожилому джентльмену. Хотя, с другой стороны, деда не любит, когда ему напоминают о склерозе. Огорчается – просто ужас! А мы ведь не хотим огорчить деду! Поэтому поступим тоньше. Отдадим набор близнецам (или меч – Персику), тем более, что завтра у них как нарочно днюха. Только поиграть! Так они и скажут, когда деда навестит нас в следующий раз: мол, поиграть взяли, но готовы вернуть. Способ срабатывает всегда. Деда не огорчается из-за своего склероза и позволяет нам оставить себе забытые вещи – и опустевшие склянки от «Набора юного алхимика», и рукоятку от меча, который Перси в щепки разломал о спины шкодливых близнецов. Мне на днюху деда забыл школьный сундук, а то из-за близнецов у нас образовался дефицит: Фреду Биллов сундук, Джорджу Чарлин… Мой тоже неновый, зато резной, с латунными гвоздиками, с бляшечками. В таких сундуках обязательно есть хоть одно потайное отделение, надо только нажать гвоздики-бляшечки в нужном порядке. Деда не мог подсказать, он же забыл сундук. Будет мне развлечение в Хоге. Шахматы, выходит, уже второй подарок за эту весну. В честь поступления в Хог, не иначе. Сгонял с ними пять партий обычными фигурами. Классно зачарованы! Судя по стилю, деда ими долго играл, это хорошо: фигурки набираются у игрока хоть мастерства, хоть лоховства, им все равно. Плохой игрок может испортить гроссмейстерские шахматы и наоборот… Хотя это я загнул. Нет магов-шахматистов гроссмейстерского уровня. А фигурки забавные, жаль, похвастаться некому. Билл аппарировал куда-то, Перси больше по плюй-камням, близнецам только покажи – половины не досчитаешься… Не выдержал я и побежал к мистеру Лавгуду. *** Поднялся на холм, и сердце защемило. Не верит оно, глупое. Каждый раз ждет, что увижу стаунтоновский замок,* в котором столько счастливых деньков прошло. Близнецы же не умеют останавливаться. От их искрометного веселья я рыдал больше, чем от всех врагов вместе взятых. Крадешься по родному дому, как по джунглям: то паучище с кулак свалится на голову, то колючка отравленная прилетит. А у Лавгудов было радостно! Лунка весь дом раскрасила. Она рисует с трех лет – не сказать, что похоже, но в своем стиле. Египетские картинки на папирусе, которые привозит Билл, тоже ведь не шедевры реализма: у людей руки вывернутые, глаза на виске. А берут за душу. И Лункины берут. А, к примеру, Джинке нашей дай хоть какие разволшебные краски, все равно намалюет козью морду на лугу. У мистера Лавгуда имелся картонный сундучок со сказками (подозреваю, что сам он его и сделал, когда был в моем возрасте). Магловские книжки или магические, английские или иностранные, ему было все равно. «Рон, магия не в движущихся картинках. Слушай!». Возьмет и читает без запинки, как будто написано по-английски, а заглянешь ему через плечо – там не то что слова, там буквы шиворот-навыворот! Не R, а Я, не N, а И. Вот что в головах у людей, которые так пишут? Но сказки классные. Помню, в одной сквиб-силовик с мощным артефактом – мечом уделал волшебника с маленьким резервом. Волшебник со странным именем (похоже на Честерфилд, но не Честерфилд) по старинке накапливал Силу в бороде, как сэр Альбус. Только у сэра Альбуса еще и заряженных амулетов, как веснушек у Джинки, а Нечестерфилд, видно, разрядил свои, пока летал с прицепившимся к бороде сквибом. А скорее растерял, потому что сквиб, отрезав Нечестерфилду бороду, долго возил его с собой в мешке. Были бы амулеты, Нечестерфилд бы успел их зарядить и заавадил сквиба в спину. Тетушка Дора постоянно воевала с вреднющей домовухой Василиской, имевшей странные кулинарные пристрастия. «Ишь, удумала, девочку овсом кормить! Нешто она лошадь!?»… «Молоко в чай?! Ну, чисто татары, прости Господи!». Супы Василиска подавала на ланч, а сэндвичи на ужин, и мистер Лавгуд поддерживал эту рокировку.** Махнув на них рукой, тетушка Дора уходила с кухни и шила на древнем ручном Зингере забавные и непрактичные вещи. Раз подарила отцу на Рождество шлепанцы – тряпочные копии нашего фордика. Сунешь ноги – фары включаются! Отцу понравились. Мама затаила! И шлёпки донашивали садовые гномы. Сейчас дом Лавгудов с нашего холма больше похож на нос корабля, заблудившегося в тумане. Стаунтоновский замок словно рубанули рыцарским ударом наискось, от шеи до подмышки – в старину так сносили головы вместе с рукой. Только у дома отрубленная часть пропала, как ее и не было. На земле ни кирпича битого, ни щепочки. В тот момент мы с Джимом Беллами играли на свалке его отца: прыгали на автомобильных сиденьях, кто выше. Джим взлетел и вдруг выпучил глаза, тычет пальцем мне за спину: «Ронни, там дом!». Я сдуру обрадовался! Подумал, что у Джима прорезался Дар… А на самом деле с дома спали защитные чары. Прибежали, а там уже толпа, и какие-то типы, которых мы сроду не видели в Оттери, подогнали свой джип с лебедкой и собираются по тросу лезть в пролом. Луна на втором этаже сидит с ногами в кресле у самого краешка ровно срезанного пола. Невидимый меч на дюйм ее не достал. Помахала нам рукой. Мы с Джимом кричим, мол, родители где? Она – палец к губам. Мистер Лавгуд узнал обо всем одним из последних, когда стали вызывать обливаторов. Он в Министерстве платил штраф, чтобы сняли арест с его чудного журнала, и услышал, как в отряде авроров называли его адрес для аппарации. Вместе с исчезнувшей частью дома пропали тетушка Пандора, Василиска и сундучок сказок. Никто не знает, что произошло. Луна должна знать, но ей «мама запретила рассказывать, а то все захотят». Вот и понимай, как хочешь… Хотя нет, сэр Альбус что-то выведал, он там бродил вокруг. Но помалкивает, а на прямые вопросы отвечает в том духе, что Тьма многолика и чревата соблазнами. И кто там темный – тетушка Дора, которую собственная домовуха гоняла с кухни медным тазом для варенья? Или Луна? Невидимый меч махнул так ровно, что потом строители только накрыли срез черепицей и получился скат крыши. Восстанавливать дом как раньше мистер Лавгуд не захотел, а может, денег ему не хватило. Встроили в новую крышу мансардное окно, и ладно. * Как у нас ладья ака тура (башня), так по-английски rook ака castle (замок). Стаунтон – всем знакомый дизайн шахматных фигур, созданный в Англии в середине XIX в. и поныне рекомендуемый ФИДЕ для турниров. Назван по фамилии шахматиста, который его пиарил. ** По-моему, его фамилия Добролюбов. И – да, читатель, в обеденное время островитяне обходятся сэндвичами, а ужин (который отдай врагу) у них обед с первым и вторым. Часиков этак в одиннадцать, чтоб во сне жирок завязался. *** Дверь замка для меня открыта, если хозяева дома – так еще Василиска зачаровала. Вхожу, а из рога на стене голос мистера Лавгуда: – Привет, Рон. Я в типографии, поднимайся. Я и так уже слышал, что станок лязгает. Пошел наверх, по пути поднял со ступеньки отпечатанный с одной стороны листок из будущего журнала. «Пропавший мозгошмыг Министра Фаджа». Вот чего я никогда не понимал – как мудрейший мистер Лавгуд пишет такую… такое. И ведь читают! – А, костяные мозги! – приветствовал меня мистер Лавгуд. Я растерялся, потом замечаю – он смотрит на шахматы. – Обыграли тебя, и ты в восторге? – Как сказать… Белые все три раза начинали с2-с4. Но обыграли. – Играй пока, – махнул рукой мистер Лавгуд. – Только помни, это не учитель, а развлечение. Они сейчас изучат, в чем ты силен, и станут выбирать именно эти варианты, чтоб хозяин выигрывал и не терял к ним интереса. В общем, похвалиться не вышло. Мистер Лавгуд рассказал, что первый набор магических шахмат зачаровал Мерлин для юного Артура. Неизвестно, насколько юного. Может, будущий король был младше, чем я сейчас, ведь Мерлин воспитывал его с младенчества. Так что игра эта для начинающих, которые плохо видят обстановку на доске. С подсказками фигур шахматист сразу переходит к анализу вариантов. А дальше не растет. Поэтому среди магов и нет сильных игроков. – Маг-шахматист вроде русского медведя с балалайкой: все знают, но никто не видел, – заключил мистер Лавгуд. – Балалайка – струнный инструмент, очень простой. – А русский? Это масть или порода? – Нет, русские – народ, большой. Кошмар так называемого цивилизованного мира. – Они оборотни или анимаги? – уточнил я, пытаясь представить толпу медведей со струнными инструментами. Миллион или даже два – народ! Правда, кошмар… – Обычные люди. Хотя встречаются и маги, а среди магов анимаги – как у всех… Медведь – их национальный символ, вроде британского льва. – И они учат медведей играть на балалайке? – Мерлиновы сопли! – схватился за голову мистер Лавгуд. – Рон, забудь это. Я хотел сказать, что многие вещи не такие, какими кажутся. А иных и вовсе нет, хотя все о них знают. – Например? – Например, светлая и темная магия. Вот так всегда у него: спросишь об одном, наткнешься на другое. У меня челюсть упала. Как же так?! Сэр Альбус Величайший Светлый, а Гриндевальд был темный. И Неназываемый был темный. Это действительно знают ВСЕ!!! – Рон, давай ты и это забудешь, – видя мое состояние, предложил мистер Лавгуд. – Нет уж! Объясняйте! Он пожал плечами, мол, сам захотел, потом не жалуйся! – В чем, по-твоему, главное различие между светлыми и темными? – Светлые колдуют, никого не трогают. А для темного колдунства надо убить! – Отлично! – мистер Лавгуд аж руки потер от удовольствия. Как будто я что-то новенькое сказал. – Возьмем как эталон светлого мага директора Дамблдора, он же часто у вас бывает? – Бывает, – киваю. – Ты не замечал, он, должно быть, вкушает особую, светлую пищу? – Да нет, сэр Альбус непривередливый. Что дадут, то и вкушает. На хаггис к нам специально приходил, а так любит мамины булочки с корицей. – Могучий Хаггис, полный жира / И требухи./ Строчу, пока мне служит лира,/ Тебе стихи,* – продекламировал мистер Лавгуд. – Рон, по твоему определению директор Дамблдор получается темный! – Потому что барашка ел? Так его ж забил не сэр Альбус, а мясник. – Значит, мясник темный? – с видом провокатора поинтересовался мистер Лавгуд. – Не знаю… Наш мясник, из Оттери, сквиб. Он вообще не маг, стало быть, не светлый и не темный. Работа у него такая… Зачем вы меня путаете?! Тут дело не в том, кто забил барашка, а для чего! Если просто убил и съел, это можно. А для колдовства нельзя! Мистер Лавгуд вздохнул: – Сам ты себя путаешь… Откуда у тебя, у меня, у Дамблдора силы для колдовства? Да от барашка! Рон, жизнь – это превращения энергии. Энергия солнца превращается в энергию травы, энергия травы в энергию барашка. Мы съедаем барашка и тратим часть его энергии на то, чтобы просто жить, а часть на полезную работу. К примеру, магией укрепляем стены своего дома. Но можно барашка не есть, а сразу отдать его энергию на укрепление стен. Такая волшба несравнимо сильнее, чем ты палочкой намашешь. А я уже понял, к чему он ведет. Понял, в чем засада! – Что ж вы, – говорю, – мистер Лавгуд, не сказали, как называется такая волшба?! Ишь, как деликатно: «отдать энергию на укрепление стен»… – Такая волшба называется ритуал укрепления стен по второму классу прочности, – не моргнув глазом отвечает мистер Лавгуд. – Могу документ показать. Мне гоблины проводили после… Неважно. Проводили. Зарезали барашка, попрыгали у костра, попели на гоблидуке… Сто «галек» с меня слупили, а барашек стоит три. – Но ведь это ЖЕРТВОПРИНОШЕНИЕ!!! – Кому? – Духам каким-нибудь. Или Моргане… Откуда мне знать, это же темная магия! – Ага, Пастернака не читал, но осуждаю. – Кого? – Вот это точно забудь!.. Рон, все древние приносили жертвы своим духам и богам, чтобы не было засухи, чтобы урожай не сожрала саранча. А между тем связали лунные фазы со сроками посева, открыли приемы земледелия и селекции, воспользовались открытиями химии, и агрономия стала наукой, которая уже не нуждается в песнопениях придуманным богам. – Магловская агрономия, – уточнил я. – Верно. Волшебство – к сожалению, пока еще не наука, а набор навыков и знаний, поэтому не всегда удается отделить действительно необходимое от всяческой шелухи. Гоблины, когда спасали мой дом, такое орали, что впору солью и консервами запасаться, а лучше вообще бежать из страны. А они слово в слово повторяли ритуал эпохи гоблинских восстаний, ни больше ни меньше. – Они тогда не барашков резали! – сообразил я. – Тогда все резали не барашков, – легко сказал мистер Лавгуд. – Человек стоил дешевле. После больших сражений, бывало, крестьянские вдовушки выменивали себе работника из пленных на курицу… Но это вопрос не магии, а отношения людей к себе подобным. Для ритуала без разницы, чья жизнь брошена на алтарь, человеческая или баранья. – Значит, в последнюю войну темные пытали людей не потому, что темные… – А потому что служили моральному уроду. Волдеморт получил воспитание в приюте, а там кто сильный, тот и прав, и «правоту» надо показывать ежеминутно, как в стае капуцинов… Это, если не знаешь, симпатичные обезьянки, которые чаще гибнут в драках друг с другом, чем от всех своих природных противников вместе взятых.** Я стою и почему-то не знаю, куда руки девать. Сунуть в карманы – неприлично, на груди сложить – буду как Персик, это его любимая поза. Близнецы называют «Памятник Персивалю Великому»… ЧТО ТУТ ПРОИСХОДИТ ВООБЩЕ?!!! Я, Рон Уизли, слушаю про темную магию. С интересом и полным доверием, потому что кому еще доверять, как не мистеру Лавгуду, который сказки мне в детстве читал? С его слов получается, что и темный ритуал можно на пользу пустить. И меня это совсем не возмущает. А станок знай печатает про мозгошмыга Министра Фаджа. Качается длинный железный рычаг с рукояткой, отполированной ладонями печатников-маглов. Бронзовый ролик падает на стопку нарезанного пергамента, стаскивает верхний листок, тот съезжает на резиновый коврик. Опускается барабан с буквами, катится, и отпечатанный листок с оставленным для колдографии пустым квадратом вылетает в лоток. Рычаг замирает в конечной точке, возвращается, и ролик стаскивает с пачки новый листок. Пергаменты шуршат, ролик верещит несмазанной втулкой, рычаг лязгает. Все как всегда. Слушаю мистера Лавгуда, и как будто не я, не со мной. – Рон, да ты завис! – заметил он. – Пойдем-ка на кухню, а то здесь тебя и посадить некуда. Попьешь чайку… Тебе с цветами или просто черного? Поплелся за ним, как заимпренный. Пока мистер Лавгуд хлопотал по хозяйству, я отошел немного, и такая тоска навалилась! Раньше я не понимал, как важно знать, за кого ты. Мистер Лавгуд поставил передо мной вазочку с печеньем и налил чаю в здоровенную бульонную чашку. – Пей, я скоро… Вышел в огород – мне в окно видно – и давай дергать из грядок все подряд. Двух минут не прошло, возвращается с охапкой зелени. Бросил в мойку, дал акваменти под давлением, а левой рукой держит щит, чтоб не летели брызги. В мойке шторм, вода грязная бурлит, светлеет…светлеет. Мистер Лавгуд сделал завершающий пасс, зелень взлетела, отряхнулась по-собачьи и разлеглась на столе. И в тот же миг наперегонки застучали два ножа. Мистер Лавгуд дирижировал ими правой рукой, а палочку перехватил в левую, призвал на плиту кастрюлю, наполнил водой… Класс, кто понимает. Было бы у нас маговиденье, мистер Лавгуд стал бы звездой кулинарных шоу… Если бы рецепты подучил. Смотрю, он молодую свеклу кромсает вместе с ботвой, а на очереди… – Это же крапива! – не выдержал я. – Она самая, – с удовольствием подтвердил мистер Лавгуд. – Отличная будет ботвинья! Правда, без кваса, но где ж взять квас на этом островке… Правильнее считать сие блюдо зелеными щами… В багровых тонах, – добавил он, потому что вода закипела и стала краснеть от свеклы. – А почему темных боятся? – спросил я. – Попытка срастить шаблон? – усмехнулся мистер Лавгуд. – Что та… – Забудь! Лучше скажи, Рон, что у тебя отложилось из нашего разговора? – Что светлому надо съесть барашка, а темный берет энергию прямо от живого. С песнопениями… Только уж больно крутой он получается. Мяса можно съесть фунт за раз, если не ставить рекорды, а с барана получается все двести фунтов... – Бинго! В одном баране энергии хватит на сотню Величайших Светлых – при всем уважении к сэру Альбусу. Вот тебе первая причина страха. Вторая в том, что при таких энергиях возрастает цена ошибки. Маг жизни сам для себя опасен… – Маг жизни?! Он убивает барана, и вы сказали, маг жизни?!! – Барана убивает, человека воскрешает… Воскрешали, раньше. По легендам, в пределах десяти минут после гибели человека для магов жизни не было невозможного. Собирали разорванных драконами, могли прирастить отрубленную голову… – А сейчас разучились? – Повымерли. Сам понимаешь, такой волшбе не учат и никогда не будут учить в школе, она достояние старых родов. А рода имеют свойство пресекаться… Что-то в его словах показалось мне неправильным. Сейчас записываю и понимаю: рода пресекаются не в один день. Если у главы рода нет сына, он выберет другого наследника и станет его учить. Если погибнут оба, их гримуары перейдут к наследникам второй очереди. Конечно, учить заклы по чужим записям – последнее дело. Но если автор гримуара мог воскрешать людей, можно и рискнуть. Я бы рискнул. Попробовал бы сперва на мышах, потом на Персиной крысе. В общем, не договорили мы о потерянных знаниях. Потому что пришла Луна и с порога шарахнула: – О, Ронни! Ронни пахнет Роном, /хоть Роном назови его, хоть нет! Я исподтишка нюхнул себя под мышкой – нет запаха! Да и с чего ему быть: денек нежаркий… – Садись за стол, Джульетта! – улыбнулся мистер Лавгуд. Смотрю, половник уже завис над кастрюлей с зелеными щами в багровых тонах, и тарелки на полочке зашевелились. – Ой! – говорю. – Совсем забыл! Пока, мистер Лавгуд, пока, Луна! И смылся. Все же тяжело им без домовухи. * Из оды Роберта Бернса. ** Мистер Лавгуд избегает недетских подробностей. Самец в драке за самку убивает соперника и пожирает его детенышей. Перестав кормить грудью, самка быстрее готова понести от победителя. *** Успел домой как раз к ланчу и поел нормальных сэндвичей. Про суп с крапивой никому не сказал, и так за мистером Лавгудом тянется список чудачеств на два стандартных свитка. А после ланча меня ни с того ни с сего разодели, как на прием к Ее Величеству. Мама вытащила из заначки Лаковые Туфли Уизли, которые отец надевал один раз в молодости по случаю представления тогдашнему Министру. Билл в этих туфлях нанимался к гоблинам, Чарли получал в министерском Отделе спорта диплом за квиддич. А Персик не удостоился еще. Я, Уизли шестой, получается, стал четвертым, а если не считать отца, то и третьим! Дальше – больше. Билл, хитро улыбаясь, поворожил над столом в комнате близнецов, и на пол выпала Четырехсовная мантия. В смысле, Биллу за нее засчитали четыре СОВы: чары, руны, арифмантику и еще что-то. Фред и Джордж взвыли! Это ж для них как золото для нюхлера. Сколько искали, всю Нору простучали по досточке, а мантия лежала под носом… Когда Билл вчера пообещал мне мантию, я думал, что получу обычную «шкурку» без чар, каких ученику положено три на год. А эта… В ней столько волшебства, что хоть носи на голое тело, как в старину. Полный климат-контроль, это не шланг троллячий. Согревающие и осушающие чары «женятся», а охлаждающие и бризы с ними «бьются». По старым временам сумел их примирить – получаешь звание подмастерья. Строили такую мантию кто год, кто два, потом носили десятилетиями, добавляя новые чары. Потому и мода у волшебников не менялась. У маглов то кафтаны, то камзолы, то бриджи, то кюлоты. А у нас подол длинный, покрой свободный – можно подрасти, можно растолстеть, а мантия все впору. Вид у моей четырехсовной самый пижонский для понимающего человека: трапеция от плеч, чтоб не мешала махать ногами, рельефная вышивка черными рунами по черному. Билл чуть укоротил ее, как у боевых магов, и Лаковые Туфли Уизли заблистали всей красой несказанной. Завершающий аккорд сыграл отец: подогнал под меня свои брюки от смокинга, с черным шелковым лампасом, и повязал галстук в цветах четырех факультетов. Такие носят выпускники Хога, когда не хотят афишировать свою принадлежность к львам, воронам, барсукам или змеям. Меня подвели к зеркалу. Кто там? Ужели Рон Уизли?! Или счастливец из фантазий, где молнии бьют в горшки с золотом и садовые гномы брезгливо выкидывают из норок стекляшки необработанных алмазов? Что-то не похоже это на примерку Биллова подарка. Праздник? Почему мне одному, и какой? Ведь Самайн мы не… Тут до меня дошло: Самайн отмечают Блэки, у них кельтские корни. Бабушка Цедрелла у нас урожденная Блэк… Выходит, деда Септимус не просто так появился с утра. Разведывал что-то или… передал приглашение? Мне?! Так или иначе, что-то затевается в их семействе. *** Бабушка появляется в Норе перед Рождеством и перед отцовой днюхой. Нас подводят к ней поцеловать руку и получить в ответ сухую чмоку в лоб, а на Рождество еще и галеон. Благодарить и вообще заговаривать с ней не положено. За всю жизнь я ни разу не слышал ее голоса. У взрослых часто не поймешь, что зачем и почему. (Зачем варить первое и второе, когда в супе овощи с мясом, а в жарком мясо с овощами?). Наверное, поэтому до меня раньше не доходило, что отношения с дедой и бабушкой у нас довольно странные. Я и страньше видал, подумаешь! Одну девчушку из Оттери бабушка то и дело ворует и тащит к проповедникам бесов изгонять. А после вчерашнего разговора с Биллом все встало на свои места. Деду и бабушке невместно общаться с предателями крови. Но другого сына и других внуков у них нет. Вот они и держат лицо. Типа, приглядывают за рыжими для порядка, но, конечно, осуждают всеми фибрами. А подарки, которые забывает для нас деда Септимус, всегда в тему. Мы сами себе не можем придумать такие классные подарки. Билл аппарировал со мной на задворки Дырявого Котла, и мы вышли в магловский Лондон. Я задергался: – Куда?! Я же в мантии! – Руку не вырывай! – зашипел Билл. – Держись уверенно, не верти головой, и всем будет наплевать на тебя. Это Лондон. Я не наследник из мэнора в бархатном костюмчике, от машин не шарахаюсь. Представил, что иду по Оттери (там и на метле никого не удивишь) и успокоился. Чуть пообвык, вижу, правда никому дела нет до моей мантии. Вон, навстречу турист в килте, а на той стороне улицы индус в европейском костюме и с черной чалмой. Почуднее меня. – Запоминай дорогу, может пригодиться, – сказал Билл и сделал лицо «Я тут гуляю, любуюсь красотами столицы Соединенного королевства, и понятия не имею, что там за мелочь вцепилась мне в руку». Не хочет разговаривать, и не надо. Иду, запоминаю дорогу, как велено. Остановились, Билл сзади приобнял меня за плечи, повернул к стене дома и сказал: – Улица Гриммо, двенадцать! Стена поплыла, раздалась, и на ее месте появилась чугунная ограда с калиткой, за ней дворик на два куста. Короткая дорожка ведет на крыльцо о трех ступеньках, дверищи двустворчатые, как ворота в пожарном депо, окна высокие, забранные частыми рамами с маленькими стеклами. Все это, понятно, при доме, но весь его не видно – расплываются края, как будто смотришь в дырочку. Во дворике на мраморной скамейке сидит ветхий домовичок с повисшими от старости ушами и седым пушком на макушке. В ливрее! Щелкнул пальчиками, калитка распахнулась, и мы вошли. Билл протянул руку, домовичок пожал. На меня посмотрел неодобрительно: – Уж больно рыжий! – Потемнеет, – пообещал Билл. Домовичок с болезненной гримасой потер колени и объявил: – Вострепещи, рыжий! У тебя есть шанс войти наследником в древнейший и благороднейший род Блэк! А оно мне надо? – подумал я. – Блэки. Аристократы, золотые пуговки на рукаве. Наследник у них живой, Сириус. Гвардеец, в Азбакане пожизненно. Женщины: Андромеда, Нарцисса, Беллатриса, ну и бабушка Цедрелла. Все в чужих семьях, и толку от них для рода Блэк никакого. Наследник второй очереди Драко Малфой. И здесь Малфои нам дых перекрывают! Ведь мы, Уизли, наследники третьей очереди, через бабушку Цедреллу. – Ты кого привел? Тормозной какой-то, – озабоченно заметил домовичок Биллу. – Эй, рыжий! Ты чего? – Вострепетовываю! – ответил я с абсолютным почтением. Потому что в этот самый момент у меня окончательно сложилось! Драко для Блэков – могильщик. Наследство прикарманит, а наследника дома Блэк не родит. Он же проклятый, даст одного ребенка, и тот будет Малфой. А я хоть сейчас войду в дом Блэк, и дети мои будут Блэки. Может, для того меня и наряжали, чтобы прямо сейчас ввести в род! – Это правильно, трепещи, – смягчился домовичок. – Знаешь, зачем ты здесь? – Увнучерять хотите? Домовичок с укоризной посмотрел на Билла: – Вот и доверяй Уизелам… Зачем сказал? – Он сам, – развел руками Билл. – Точно? – Хоть магией поклянусь! – Надо же, какой сообразительный ребенок! – умилился домовичок. И – мне: – Зови меня дядя Кричер. Пока. Может, скоро я стану просто Кричер, а ты – «молодой хозяин»… Вопросы есть? Вопросов было слишком много, и я сказал, что нет. – А ты не хочешь спросить: «Дядя Кричер, почему остальные домовики говорят «Моя твоя понимать», а ты – правильно?» Тоже мне тайна Философского камня! С домовиком надо разговаривать, он и научится. А кто тычет пальчиком: «Лори! Убрать!», в ответ слышит: «Лори убрать, хозяин». – Конечно, хочу! – горячо подхватил я. Тщеславный домовичок, отчего не погладить по шерстке… молью побитой. – Мечтаю! – А что ж не спрашиваешь? – Не смею отнимать время столь занятого джентльмена, дядя Кричер! – Уже отнял, – довольным тоном проворчал домовичок. – Ладно, отвечаю: поживешь с мое, успеешь и по-китайски научиться правильно, а не то, что по-английски! – А сколько вам лет, дядя Кричер? – Люди столько не живут! – отчеканил донельзя счастливый «дядя». Про домовиков я слышал, что они: a) раболепные; b) наглые; c) члены семьи; d) домашние деспоты. Одинокие старушки пьют с домовичками чай и гадают им на картах. А есть семьи, где не помнят, как выглядит их домовик. Запретили ему показываться на глаза, он и шустрит, набросив невидимость. Словом, домовик такой, какой нужен роду. Блэкам был нужен мужчина, и Кричер занял его место. Похоже, что у него с Биллом заговор. – Учите меня, дядя Кричер, – сказал я. – А что тебя учить! Свои мозги не вставишь, – проскрипел домовичок. – Слушай. Смотрины тебе назначили. Спохватились. Две… хм, леди, одна выжжена с фамильного гобелена, другая и вовсе портрет. Та, что портрет, леди Вальбурга, заранее тебя презирает на три четверти. Будет кричать, а ты веди себя с достоинством. Покажи ту четверть, на которую ты Блэк. – Зачем? – не понял я. – Какая разница, понравлюсь я или не понравлюсь портрету? – Нельзя недооценивать волшебные портреты! – поднял узловатый палец домовичок. – Второй такой же, только поменьше, висит в покоях леди Малфой… Смекаешь? – Смекаю, что мне соваться сюда незачем. Леди Вальбурга все расскажет матери Драко, а кто я против Малфоев?! – Необязательно. Леди Вальбурга прежде всего Блэк, а потом уже бабушка Драко. Если решит, что ты охотник за Блэковским золотом, то, конечно, все тебе испортит, чтобы наследство внуку передать. А ты покажи, что тебе важны интересы рода Блэк, она и угомонится. Домовичок встал и, держась за поясницу, поплелся к дверям. – Ну, готов, рыжий? – А куда я денусь! И двери распахнулись. *** В последний миг я успел протереть о штанины Лаковые Туфли Уизли. Надеюсь, из дома этого не видели… Вхожу, голову подобающе склонив, и вижу босую ножищу: большой палец толщиной с мое бедро, ногти, как черепашьи панцири. Слава Мерлину, обрублена по щиколотку (но сердце у меня успело провалиться в желудок), выдолблена, в дыре наклонился одинокий зонтик. Троллю не повезло или великану? И тех, и других я только на картинках видел… Стой ножища футов на пять в стороне, можно было бы поверить, что это просто подставка для зонтов, практичная вещь в нашем дождливом климате. Но в шаге от входа это уже мессидж: «Обгадились, гости дорогие? А ведь вас еще даже не начали пугать, а только предложили оставить мокрый зонт». Блэки. Обошел ножищу (а паркет наборный: ясень, бук и дуб, не всякая палочка такая красивая), и тут нас поприветствовала нарисованная хозяйка дома: – А-а-а, слетелись, вОроны! Молчу. Мы же не представлены. Билл, знаю, держится в шаге за мной, он только сопровождающий и тем более молчит. Кричер либо смылся, либо в своей ливрее изображает лакея у дверей – это смотря как принято в доме. Обернуться не могу, мое дело стоять, почтительно выю склонив. А леди Вальбурга развивает тему воронов, слетевшихся терзать едва живое тело древнейшего и благороднейшего рода Блэк. Стою, запрещаю себе переминаться с ноги на ногу и пытаюсь не слушать. Хотел, как отец, подумать об электричестве, но ведь не знаю о нем ничего. Взгляд чуть поднял, стал осматриваться, не вертя головой. Холл размерами с всю нашу Нору – разве что пониже, чердак и труба не поместились бы. По стенам зеркала и факелы, и представляется мне, что у зеркал охорашиваются богато одетые ведьмы и косят в монокли усатые колдуны. Тем временем лакеи бережно несут сброшенные им на руки зимние мантии… ага, за ту дверь, выкрашенную в цвет стены. Еще двери, ореховые, на одной картинка с цилиндром, на другой с дамской шляпкой – это ясно. Попудрили гости носики, подкрутили усики и пошли в зал приемов (куда ж еще?) по двум боковым лестницам, которые сверху сливаются в одну, а внизу остается ниша размером с нашу кухню-столовую. По всему, должна в ней стоять статуя высотой футов в десять (или чучело потерявшего ногу не-то-тролля-не-то-великана). Но статую убрали, а скорее, трансфигурировали в построенное из одних прямых углов викторианское кресло, и сидит в нем бабушка Цедрелла, сама как статуя. На каменном лице одни глаза живые, и те не движутся, давят так, что хочется попятиться. За спиной у бабушки ростовой портрет леди Вальбурги с затянутой в рюмочку талией. Мечется в раме, пальцем в меня тычет, рот раскрывает. Ага, стала петь мышонку щука – /Не услышал он ни звука:/ Разевает щука рот,/ А не слышно, что поет...* В глаза ей не гляжу, упаси Мерлин, она ж за вызов сочтет. – …Высерок анаконды! – ну вот, пробилась ко мне, и сразу так грубо. Она не меня, она маму оскорбила. Еще позавчера повернулся бы и ушел, но теперь на мне кровная месть. Подрезать Блэковские миллионы у Драко Малфоя, вот это будет удар по врагу! – … Что молчишь, ушлепок?! Язык в заднице застрял?! Я, холодно: – Мы не представлены, мэм! Пускай ей стыдно станет. На секунду леди Вальбурга примолкла – может, просто набирала воздуха, если портретам это нужно, – и я поздоровался с бабушкой: – Леди Цедрелла! – Рональд!.. Вэл, позволь представить тебе моего внука Рональда! Вот так. Без фамилии. – Леди Вальбурга! – Рональд! – подхватила на одном воспитании и сразу прикусила губу, пожалев, что вступила со мной в нормальный разговор. А я: – Осмелюсь заметить, погода в Лондоне прекрасная, как, впрочем, всегда в начале мая. Жарко, однако не настолько, чтобы это мешало прогулкам. «Ну и гуляй отсюда!» – отразилось на лице леди Вальбурги, но аристократическое воспитание опять сыграло в мою пользу: – Когда столь юный джентльмен оперирует понятием «всегда», он всегда ошибается. Слабая облачность в начале мая установилась только в последние восемь-девять лет. В предыдущем десятилетии солнечных и дождливых дней было примерно поровну! – Леди Вальбурга! Увы, мои суждения были столь же поспешны, сколь глубоки и точны ваши. – Ваши суждения были дерзки, юный джентльмен! – Леди! – смотрю на бабушку: помогай! – Взываю к вашему великодушию. Виною всему моя растерянность, естественная в присутствии дам, превосходящих меня как… знаниями, так и положением в обществе! Уф, чуть не спалился! Ляпнул бы, что они превосходят меня опытом, и леди Вальбурга сочла бы, что на возраст намекаю. Ей только дай повод… Но почему бабушка молчит?! И леди Вальбурга. Глядит надменно, вздернув губу, однако молчит, отдает инициативу. – Леди, – обращаюсь к обеим, – могу ли я рассчитывать на то, что вы и в дальнейшем не оставите меня без родственных наставлений? – Нахал! – беззлобно фыркает леди Вальбурга. – Тебе в своей семье не хватает родственных наставлений? – Пьющий из разных источников не будет испытывать жажды. – И чего же ты жаждешь, Рональд? Чего ты жаждешь такого, что есть у Блэков и нет у твоей семьи? Кроме золота, разумеется… Обе ведьмы так впились в меня глазами, что еще бы чуть, и подожгли на мне мантию, а бабушка Цедрелла, похоже, еще и кинула какой-то фамильный закл. В голове сразу жижа с ошметками, вроде красного супа мистера Лавгуда, и ни одной прочной мысли, чтобы на нее зацепиться. Помню, что надо показать свою четверть Блэка, но сомневаюсь даже в том, что я Уизли. До сих пор не пойму, зачем было так давить на меня. Чего ожидали, каких признаний? С супом в голове я смог лишь тупо ответить на вопрос леди Вальбурги. Что, кроме золота, есть у Блэков и нет у моей семьи? – Магия жизни. И повисла тишина. Бабушка Цедрелла повела головой, как будто хотела обернуться к портрету и заставила себя сдержаться. Леди Вальбурга сверху тяжело глядела ей в затылок, чуть не высовываясь из рамы. Я не понял, магия жизни – это секрет, что ли, фамильный?! Тогда откуда мистер Лавгуд его знает? – Что тебе известно о магии жизни? – ничего не выражающим тоном спросила леди Вальбурга. – То же, что и всем, я полагаю. Гоблины укрепляют стены энергией барашка, выдают документ, значит, ритуал не запрещенный. А что умеют старые семьи, то старым семьям и ведомо. – …И ты хочешь знать, что ведомо Блэкам. – А кто бы не захотел? Это ж силища какая! Леди Вальбурга призвала из-за рамки портрета стул и села, совершенно растеряв осанку аристократки: сутулые плечи, руки висят, как у марионетки. – Вэл, прояви снисходительность к мальчику, – добродушно капнула ей на мозги бабушка. – Уж больно рыжий, – пожаловалась ей леди Вальбурга, вряд ли подозревая, что цитирует Кричера. – Рыжий не лысый. Потемнею, – пообещал я. – Нет… Нет, и всё!.. Я не могу! В тоне леди Вальбурги ясно читалось: «Уговорите же меня кто-нибудь!», и бабушка взялась за дело: – Ты ни троллевой какашки не можешь! Тоже мне, регент рода! Сыновей растеряла, родню повыжгла с гобелена, сама умерла – нашла время! – За своим сыном следи, моралистка! – огрызнулась леди Вальбурга. – Мой сын держится достойнее многих не отмеченных проклятьем! – Позволю себе поинтересоваться, в чем же состоит его глубоко скрытое достоинство, выжженная леди? Не в том ли, что Артур Уизли предпочитает честной смерти в поединке жалкое прозябание с клеймом предателя крови? – Очевидное достоинство моего сына, позволившая себе не вовремя умереть леди, состоит в том, что он, как подобает главе семьи, принимает на себя тяготы родового проклятья, пока встают на ноги младшие дети! Кстати, продолжая служить магической Британии на ответственной должности в Министерстве, что никак не назовешь жалким прозябанием! Что же касается клейма, и не фигурального, а вполне зримого, вы можете увидеть оное на руках собственных зятьев! Осмелюсь поинтересоваться, где была ваша хваленая щепетильность в вопросах крови, когда две ваши племянницы вышли за рабов полукровки, а третья и вовсе за магла? – Достаточно, Цедри, – тихо сказала леди Вальбурга. – Рональд, погода в начале мая действительно великолепная: воздух изумительно чист и насыщен ароматами цветения. О, я помню весенние прогулки с моими мальчиками… Она встала и ушла с портрета. – Делайте, что хотите, леди Вальбурга не станет препятствовать, – перевела со светского языка на обычный бабушка Цедрелла. – Ты доволен, Рон? А у меня только-только стало проясняться в голове после ее закла: вместо красного супа уже каша с отдельными уплотнениями, напоминающими мозги. Одним уплотнением помню, как «дядя» Кричер бубнил насчет моего шанса войти в древнейший и благороднейший род. Другим – как леди Вальбурга меня крыла площадно, и вдобавок собственная бабушка приложила фамильным. Третье уплотнение соображает, что портрет и выжженная родственница при всем желании не смогут ни ввести меня в род, ни помешать Драко принять наследство, как только в Азбакане умрет Сириус Блэк. Получается, что мытарили меня ни за кнат, чтобы влиятельность свою показать. – Конечно, я доволен, – говорю. – А теперь мне что делать – Дракона убить? В смысле, Драко? – Конструктивный подход! – одобрила бабушка Цедрелла. – Нет, Рональд, к сожалению, никому из вас нельзя убивать Драко. Он и твой отец – Блэки наполовину, ты с братьями – на четверть. Хотя родство у вас троюродное, в сложившихся обстоятельствах Магия может счесть, что вы посягнули на родную кровь. – Извините за дерзость, но в таком случае вообще непонятно, зачем я понадобился вам и леди Вальбурге. Слышу, за спиной шаги – Билл уходит. И я пошел за ним, не прощаясь. В дверях обернулся – бабушка сидит, положив руки на подлокотники жесткого викторианского кресла, лицо как из мрамора, глаза черные Блэковские глядят сквозь меня, не моргая. И вдруг, разрушая безупречную неподвижность статуи, из уголков глаз скатываются две большие прозрачные слезы. * Не знаю, как эта сказка Маршака звучала в переводе мистера Лавгуда.