К чёрту бессмысленность

Жизнь в самой глубокой из возможных ям зациклена. Закольцована. Каждое утро радио включается на одной и той же песне. Музыка добирается сюда с трудом, треском, помехами; лампочка на приёмнике то и дело мигает, теряя сигнал. С пробуждением приходит головная боль и понимание того, что даже похмелиться нельзя — Моррис учует. Лечиться приходится холодной водой из местных источников. Помогает плохо, поэтому не на всё утром хватает времени. Например, на душ и бритьё. По дороге на работу лучше накинуть на голову капюшон, чтобы местные осуждающе пялились не в лицо. Их разговоры крутятся всегда вокруг одного и того же. Иногда кажется, будто даже слова из года в год произносятся уже сказанные. В супермаркете главное поймать волну монотонности, и тогда, в состоянии транса, руки сами расставят содержимое по полкам. А после есть только выпивка в конце дня. Была только выпивка. Новенькая фермерша бросает весь свой большой город ради их забытой цивилизацией дыры, и дыра начинает меняться, разрывая замкнутый круг сельского быта. Все, оставив свои набившие оскомину монологи, только и говорят, что о приехавшей девушке. Она уже каждому успела стать лучшим другом. И его, Шейна, встречает по утрам на площади. Вроде случайно, но с собой у неё почти всегда то яичный салат, то фаршированный перец, а иногда и пицца. Шейн бы рад молча пройти мимо, но это же пицца! И он не проходит, руки тянутся за подарком, а губы расплываются в — чёрт её побери! — абсолютно искренней улыбке. Везде новенькая попадается чуть ли не под ноги. Она скептически смотрит на Морриса в магазине, когда тот лезет к ней с предложением, и уходит, ничего не купив. Местные девчонки радуются пополнению в своей компании, сидят под деревом и хихикают. И она смеётся громче всех. По вечерам она веселится в баре, слушает байки мэра, обыгрывает парней в бильярд и танцует с ними по очереди. Она попадается чуть ли не под ноги… И это бесит почему-то сильнее, чем однородная рутина, от которой Шейна тошнило столько лет. Её проклятый оптимизм день ото дня передаётся в деревеньке почти каждому. А по ночам она заражает оптимизмом Шейна. Пьяного или трезвого, пришедшего к ней или подобранного возле канав на тёткиной ферме. Бормочущего всякую чушь о бессмысленности своей жизни, стягивающего с неё одежду на ступенях старого дома, отчаявшегося, злого, колючего. Она сдирает колючки с его кожи, оставляя царапинами следы, согревает, прижимаясь сразу всем телом, мурлычет на ухо что-то прекрасное, чему хочется верить. Он верит ей всю ночь, а утром, не открыв ещё глаза, хмурится, и ему кажется, что сейчас его депрессия столь сильна, что передастся новенькой, как только взгляд Шейна коснётся её лица. Но взгляд, вопреки предчувствию, падает вовсе не на лицо, а на голые ноги, высунувшиеся из-под его толстовки. Новенькая сидит за кухонным столом, размазывает пальчиком расплавившийся сыр по хрустящей корочке красного перца и всем своим видом показывает, что плевать хотела на депрессию и ему стоит сделать так же. С каждым новым днём Шейну кажется, что ему и его родному пессимизму всё сложнее устоять перед аппетитным завтраком и не менее аппетитными ногами. Пока он держится, молча уходя на работу и зная, что хватит его ровно до следующего вечера. Он бормочет себе под нос, что во всём этом так же мало толку, как и в остальной его жизни. Он старательно держится за эту мысль, повторяет её раз за разом, не давая прорваться в сознание воспоминанию о прошлой ночи. Или желанию увидеть новенькую — почему она вдруг перестала попадаться на каждом углу? — хоть где-нибудь. Или пониманию того, что в жизни появилось нечто, помимо удушающей работы и забытья. Появился смысл. Появилась она. Но настырная мысль как-то просачивается, прорывается сквозь привычный и такой простой негатив, бьёт со всей силы прямо по голове и затыкает бормотание. Шейн достаёт из заначки деньги, отложенные на лишнюю пятничную бутылку, покупает чёртов букет и твёрдо намеревается остаться не только на ночь, но и на утро, а может — и на день. Уж больно хорошо новенькая лечит депрессию. Он топчется на старом крыльце целых десять минут, четыре раза долбит в тяжёлую дверь, прежде чем та отворяется. Новенькая и не думает смотреть на цветы, и на Шейна тоже не поднимает взгляд, сразу тянет в спальню. У неё холодные руки и такие же холодные поцелуи, острые, болезненные. Будто теперь она покрылась шипами. Шейн сжимает кулаки, стискивает зубы и пинком отправляет прочь удивление и недовольство. И доктора, бывает, болеют, говорит он себе. Он ловит в ладони её лицо, заставляя посмотреть на себя, и целует медленно, нежно, отдавая остатки едва выросшего внутри тепла. Мягкие касания греют продрогшее тело, и новенькая загорается, трётся лбом о плечо, как кошка, нараспев рассказывает обо всякой ерунде. А утром Шейн находит на столе вазу со своими цветами, и в его голове нет ни одной плохой мысли. Только желание приготовить завтрак и остаться.