Неопровержимые доказательства

      Штольман в буквальном смысле истекал кровью. Вязкая темная жидкость медленно струилась из раны на правом бедре, успев промочить штанину брюк и образовать на грязном земляном полу приличную лужицу. Второпях наложенный жгут из рубашки помогал плохо, к тому же, время от времени его приходилось ослаблять, чтобы нога вконец не онемела.        Но тихо умирать сыщик не собирался. Цепляясь за какие-то крючки и гвозди в бревенчатой стене загона для скота, он уже дважды пытался добраться до видневшегося вверху узкого оконца. В первый раз он сорвался сразу, изрядно оцарапав ладони. Немного передохнув, тщательно рассчитал весь путь до высокого окна, выверяя каждое движение. Но теперь подвела раненая нога - оскользнувшись на гладко вытесанном бревне, он рухнул на пол, и не смог сдержать стона.       Двери сарая Штольман проверил тотчас же, как остался один. Тяжелые и массивные, они ни на волос не поддались под его нажимом, он же лишь съехал ногами по наваленной тут же грязной соломе.       Все это было довольно глупо. Глупо было в одиночку преследовать Федора Косарева, убившего собутыльника в трактире бутылкой в висок. Тем паче глупо было обронить револьвер в пылу погони, лишь раз успев выстрелить в исчезающий за углом силуэт. И промахнуться к тому же. Любимое ругательство Штольмана «ротозей» как нельзя более касалось сейчас его самого.       Рукопашная началась в его пользу. Сыщик сразу понял, что боксом тут не отделаешься, потому еще на безлюдном хозяйственном дворе прихватил здоровенный дрын. Косарев был грузен и не увертлив. Вбежав в открытые двери сарая в поисках укрытия, он не оценил расстояния, отделявшего его от преследователя. Получив куском оглобли по спине, Федор влетел в угол сарая, и пару секунд не двигался. Штольман уже собирался связать преступника, как свет из оконца попал вдруг ему прямо в глаза. Тут-то убийца и бросился на него с некстати сыскавшимися в углу вилами. Острым зубцом пропоров полицейскому бедро, Федор что есть мочи отпихнул того в сторону, ринувшись вон из загона, и, судя по звуку, заложил створки дверей перекладиной.       Деревня Борисовка, куда сыщика привела погоня, лежала к северу от Затонска. Покосившиеся и все более редкие избёнки бедной городской окраины постепенно сменялись точно такими же деревенскими. Штольман понимал, что никто его в этой Борисовке искать не будет, да и дом, которому принадлежал хозяйственный двор с сараем, стоял запертым и выглядел нежилым. Ни собак, ни скота поблизости слышно не было.       Яков подгреб разбросанную вокруг солому, стараясь устроиться поудобнее. Нужно было выбираться самому. Вот только сил уже не оставалось, они покидали его тело вместе с обильно сочащейся из вспоротого бедра кровью. Осмотрев рану, Штольман поморщился. Рваные края и грязь. Он вытянулся на спине, пытаясь отвлечься от боли в ноге.       Только недавно его милая Анна хотела о чем-то сказать ему, потрясенная смертью двоих офицеров. Только недавно она держала его за руку, дотрагивалась пальчиком до его губ. Тогда он лишь удивился нежданному ее прикосновению. Сейчас же, не задумываясь, удержал бы этот пальчик у своего лица, поцеловав его. Он целовал бы ее пухлые губы, нежные щеки, прозрачные глаза, завитки волос на виске. Его ангел. Ангел, который будил в нем такие греховные мысли. Если бы сейчас она была рядом с ним. Пусть не на шелковых простынях, а на этой соломе. Он распустил бы ее волосы. Расстегнул бесчисленные пуговки на платье. Опять вернулся к губам. Он помнил тот короткий поцелуй на складе. Он не отпускал бы ее сладкий язык, покуда ей не хватило бы дыхания. Погрузил бы лицо в ее полные груди. Прижал к себе так крепко, чтобы она ощутила его желание. Его Анна.       Это он не успел ничего сказать. Это его слова замирали на языке всякий раз, когда он видел любимое лицо. Это он не умел улучить время рассказать ей о том, что она значит для него. Время. Его-то, возможно, и не осталось.       Боль в ноге стихла. Сознание померкло.