Поэтому поэт тому самое яркое доказательство

Ручка своей синей кровью рассекает белоснежный, как его кости, лист, и на секунду кажется, что рука скользит не по бумаге, а по такому желанному телу. Он аккуратно выводит первую букву, как можно старательнее, красивее, лучше, чтобы брату было не то что приятно, хотя бы понятно читать написанный им текст. За ней следует такая же чудесная вторая и похожая третья, но следующие буквы уже занимают меньше времени и усилий, быстрее складываются в слова, а те, вместе со знаками, в предложения. Нужно описать всё. До мельчайших деталей. Каждую его белоснежную, как свежий снег, косточку, такую же хрупкую и смертельно острую, как и падающие за окном снежинки. Каждый изгиб великолепного элегантного тела, прекрасного в любом своём образе, в любой ситуации, от утреннего сна до вечернего укладывания, и даже если он наденет на себя самые грязные и уродские лохмотья и измажется грязью, то Папайрус всё равно с тем же рвением будет ластиться к его рукам и покрывать поцелуями его тело, если Милорд пожелает, то он собственным языком слижет всю грязь, дочиста вычистив брата, и проглотит её по его велению. Нужно расписать в самых ярких словах, как велик его голос, пронзающий прокуренное насквозь тело высокого каждый раз, когда он слышит его, голос, который не спутается ни с одним другим, тот единственный, которому идёт всё, от едкого смачного мата до томных стонов. И нельзя забыть про голубые глаза с желтоватым, даже золотистым кругом внутри, эти чудесные большие огоньки в глазницах, с таким интересом наблюдающие за страданиями нерадивого братца, проверяющие, а сможет ли он пережить это, и дрожащие, в попытке скрыть страх, если Папс отключается слишком надолго, медленно и нехотя наполняясь слезами, которые тут же стираются тем, что попадётся под руку. Нужно добавить, как старший обожает своего Сансика, как его душа трепещет перед ним и рвётся в его руки, желая остаться в них навеки веков, на все ресеты, быть рядом, когда неверное тело уже не сможет этого, отойдя слишком далеко, заставляя матерящегося на чём свет стоит Главу Королевской Гвардии вышагивать по сугробам в поисках своего ленивого ничтожества. И только поставив последнюю точку, Папайрус замечает, как скачут буквы по листу, как то тут, то там мелькают кривые рисунки любимого скелета, и как всё это отвратительно и некрасиво. Со вздохом он вынимает другой лист и принимается переписывать своё творение, на этот раз аккуратно, трепетно, словно бы и вправду пишет на чувствительных костях Санса. Это его единственный способ наконец поведать младшему о своих ярких чувствах, о всей той любви, что теплится в рёбрах и рвётся наружу, спускаясь к тазу, когда Милорд не видит. И из-за этой любви он ворует его вещи из стирки, упиваясь этим невообразимым, кружащим голову и таким возбуждающим запахом, что хочется выброситься из окна и умереть счастливо, прижимая к себя сладко пахнущую часть одеяния. Чтобы больше не мучиться, пытаясь выразить себя перед ним. Но он не делает и никогда не сделает этого, ведь знает, что будет тогда, ведь верит, что его братику не всё равно, и что он будет убиваться, упиваться, умываться своими слезами от смерти идиота-Папайруса, что он будет слаб и не сможет противостоять миру, окружающему их, если высокого скелета не будет рядом, если он не будет защищать монстра с одним HP ценой собственной жизни, хладнокровно и самоотверженно. Санс - его маленький ангел в их прогнившем мирке. Изгнанный из Рая к ним в Подземелье ангел. Дарованный, как направление, как ведущий луч неизвестного скелету солнца, как смысл его поистине никчёмной жизни. Закончив с перепиской текста, Папс перечитал его, удостоверившись, что написано всё красиво, понятно, правильно, достойно, что его брату понравится. Удовлетворённо кивнув проделанной работе, он складывает белоснежный, такой важный лист в украшенный узорами конверт подстать размеру листа, осторожно, чтобы не помять, запечатывает его и кладёт на стол, предварительно решив избавиться от черновика. Он берёт его в костяные руки, комкает и выходит из комнаты, спускается на первый этаж, вынимая из кармана сигарету, от которых так бесится Санс, ведь они убивают его игрушку вместо него, и зажигалку. Обустроившись на крыльце, скелет поджигает комок бумаги и прикуривает сигарку от него. Во рту неприятно, всё ещё непривычно пусто. Он так и не свыкся, что при курении теперь нечем тормошить фильтр во рту. Отсутствие языка, недавно буквально вырванного из его грязного рта за очередное сквернословие, так же стало причиной, почему Папайрус начал писать младшему брату стихи. И не один из них до него не дошёл. Аккуратно выведя новое творение для своей прекрасной музы, Папс складывал его в конверт и, ровно в полночь того же дня, сжигал его за домом, собирая пепел в банку, количество которого там уже достигло середины стеклянной пятилитровой тары. Но сегодня этому размеренному образу жизни суждено было кончиться. Ведь Сансик, недовольный долгим отсутствием братца, зашёл в его комнату, оглядев эту помойку взглядом. И такой белоснежно чистый, по-настоящему красивый конверт конечно же привлёк его внимание, как и отличным почерком выведенное на нём "Сансу Скелету". Ловко вскрыв острыми фалангами податливую бумагу, малыш уселся на стуле и принялся читать, задержав дыхание, это длинное и насыщенное описаниями признание. Дочитав до последнего слова, он, нахмурившись, рванул вниз, где хлопнула входная дверь, оповещая юного Лорда о нахождении брата там. Рассерженный внешне, скелетик хорошенько пнул уже напуганного нахождением его небольшой поэмы в руках Санса старшего, от чего тот тут же упал на колени, уткнувшись лбом в пол. Он бы молил, молил о прощении за трату времени на такие дурацкие глупости, но не мог, и молча ожидал ударов по его многострадальному черепу. Однако, их не последовало. - Слишком много заковыристых описаний, - хмыкнул младший, задрав ноздри к потолку, носком сапога подняв спрятавшееся от него лицо к себе. А рука потянулась к нему, даруя лёгкое добродушное, даже довольное поглаживание, утихомирив испуганного Папайруса со своими собачьими повадками начавшего ластиться под руку и тихо скулить. Как он был счастлив в тот момент. Как счастлив поэт, чья муза наконец увидела посвящённое ей творение.