rain to sea

отмазка на сегодня: я это сейчас выложу, но потом, конечно же, удалю

Save the fire Cause there's no light Come to me Like rain to sea.

имя оседает на его коже пылью. оно появляется в год, когда ему исполняется пять, и он обводит его подрагивающими, слепыми пальцами, укутанный в холодный морок сиротского дома, как в удушливый кокон. «диссоциативная амнезия», - говорят они, - «психотравма». непонятные слова падают, сыплются с паутиной затянутых полок песком, прорастают мхом через отсыревшие стены, пока они качают головой и повторяют, как надоедливые, сломанные часы, что мальчик никогда не оправится, что мальчик никогда не вспомнит; он поднимает на нянечку темные глаза и вцепляется в имя пальцами, словно в старый, опостылевший синяк. «ох, милый…» - рассыпает она вздох по комнате, будто легкий весенний ветер по склепу. в темноте общей спальни ее руки похожи на взмахи костлявых лебединых крыльев, и она замирает, испуганная и жалеющая, исколотыми иголкой пальцами над самой его кожей. «никому не показывай это, хорошо? никогда. они… еще не готовы понять. не сейчас», - в алом-красном ее прикушенной губы томная горечь и недосказанные слезы – ее самой и той рыжеволосой девушки из книжного за углом. он кивает. он смотрит доверчивыми темными глазами, он рисует на поскрипывающих старых подоконниках доверчивыми кончиками пальцев, и доверчиво выворачивает голову – птенец, выпавший из гнезда. как много в этом доверия, которое никогда не должно быть нарушено, никогда не должно быть изломано, не должно быть испорото свистом сквозь затхлый воздух. и имя его шепчет доверием, шелестит среди комнат мягко напевным р раскатистых волн и спотыкающейся к шебуршащей гальки, на дно опадающей на последнем долгом с. криденс улыбается, когда Мэри Лу забирает его домой. имя тянется по его бедру старой, куртуазной вязью, переламывающейся там, где подвздошная кость выступает, готовая прорвать кожу. оно мягкое, и округлое, и вибрирующе-бархатистое, и перекатывается на его языке россыпью чужеродно звучащих букв. криденс водит по нему пальцами, пока они совсем не слепнут, и он не учится читать его в темноте, темноте ночи, темноте неотапливаемой зимами спальни, темноте самой себя пожирающей, ненавидящей веры. каждый вензель и каждый изгиб обретает частичку собственного дыхания и прячет тени по оврагам и пещерам; криденс повторяет его так часто, что оно совсем теряет смысл, и он прокручивает, прокручивает, прокручивает его в голове, пока оно вновь не становится цельным – и исчезает; и так по кругу. мягкое «персиваль» становится отголоском далекого детства, давно позабытым приворотом, которого он никогда не знал. когда Мэри Лу бьет его в первый раз и он прикасается к темным буквам окровавленными ладонями, его пальцы немного дрожат. криденс иногда лежит в темноте и тишине продуваемой ветрами комнаты, отпуская чужое имя птицей с кожи слетать в шепот сквозняка – так много созвучных слов можно к нему подобрать. «персиваль грейвз» расцветает серым, «персиваль грейвз» ложится ему на плечи благодатью и баюкает*, баюкает его больные, уставшие пальцы. он спрашивает имя каждого встречного мальчишки. «сэм», «ник», «джон» сплетаются клубами дыма из печных труб над вечно хмурым городом, и криденс собирает их, такие странные разноцветные пуговицы и осколки бутылок, в потрепанный тряпичный мешок, словно какое-то чудаковатое, поломанное сокровище – единственное сокровище, которое у него может быть. это знание живет в нем подспудно, растет скрипучими деревьями и разливается холодными водами – «персиваль» не принадлежит этому месту, как не принадлежит этому времени, это что-то другое, нездешнее, древнее и печальное, похожее на заунывный вой труб в давно покинутом органе и перелив солнечного света в затертых витражах. святая мария смотрит на него уставшими, проеденными точильщиками глазами; стив и джим прячут у нее в ногах первые папиросы. в какой-то момент он просто вырастает с мыслью, что в мире хлестких, коротких кличек и американского жаргона персивалю не место. криденс находит том Шарлотты Бронте случайно. потрепанный, старый, расклеивающийся дешевыми страницами и почти расползшийся в холодной грязи ноябрьских луж, он становится чем-то ценным, тщательно оберегаемым между страниц прахом сыплющейся библии. он смотрит на буквы, и буквы выстраиваются в чуть вычурные и убористые стежки девятнадцатого века. Мэри Лу не учит их читать, лишь Честити и еще пару любимчиков, чтобы зачитывать им главы святого писания вслух - в своей замкнутой тугодумности она оказывается достаточно умна, чтобы лишить их любого оружия, но взять в руки книгу для криденса оказывается – словно вернуться к чему-то давно позабытому, но родному и уютному, как его дырявое и почти истлевшее одеяло. джейн эйр становится его отдушиной. он улыбается, читая, как относятся к маленькой джейн в доме, которой она должна называть родным, и в этой улыбке почти нет самоуничижения; он смеется, сидя за грудой старой ветоши под окном, читая, как прячется джейн на подоконнике, чтобы почитать в тишине; смех встает у него в горле, когда джейн поднимает голову, и призыв «ответить ударом на удар» слетает с ее старой бумагой шелестящих губ тяжелым камнем ему под ноги. Мэри Лу наказывает его так часто, что его руки почти перестают дрожать. в конце концов, библия оказывается единственным, что у него остается. он водит пальцами по затертым строчкам, читает, закрыв глаза, и слепая, фанатичная вера, надрывающаяся криками на лестницах и площадях бегущего города, лишает его зрения. криденс слепнет так долго, что начинает прозревать свой грех; он чувствует его, и душит его, и выжигает из себя, и с каждой секундой что-то темное внутри заворачивается черным омутом, и прорастает сыростью былых каких-то, уже почти забытых замшелых стен, и раскаляется тьмой, прожорливое и яростное, как ненасытная, темная дыра. криденс верит, что загоняет это в ловушку. криденс верит, что оно поглотит себя без остатка. тогда оно поглощает его. однажды к ним приходит мужчина. седина блестит в его волосах, и на набалдашнике дорогой трости янтарем играет солнце, так что криденс невольно делает шаг назад, вместо того, чтобы протянуть листовку. он смотрит на собрание неодобрительно, доставая кисет и забивая старомодную трубку. на кисете темноволосый мужчина в жемчужно-серых доспехах поднимает в небо сияющий кубок. - кто это? – спрашивает криденс на грани слышимости, ожидая, что улица поглотит его вопрос, но старик поднимает на него взгляд и смотрит почти удивленно, словно видит впервые – его и все вокруг. - это Персиваль, рыцарь круглого стола. один из трех величайших рыцарей короля артура, нашедших Святой Грааль. маленькая модести дергает его за рукав. подвздошная кость отзывается шепотом длинных зал в Потустороннем замке, сокрытом где-то среди лесов на горной гряде, когда мягко-рокочущее, вибрирующее и почти забытое разливается в воздухе. имя его пары. криденс смотрит на мужчину в ответ, почти открывает рот, желающий продолжения, а потом смотрит на нетерпеливо тянущую его за руку модести – и уходит за ней. проходит время, и это перестает иметь значение. оказывается, там, где нет света, нет места изысканной литературе прошлого века; оказывается, нравоучительные истории библии хорошо сочетаются с закоулочной мудростью грузчиков и их общих подруг. там, где нет света, криденс растворяется в промозглой сырости стен и сам прорастает зыбкой тьмой через порезы и раны, красные, как господня кровь. А потом приходит Персиваль – и это похоже на секунду, в которую молния ударяет землю. Как будто Криденс годами закручивался в черный, всепожирающий, пожаром гиблый омут, кружился вокруг себя самого все быстрее, пока совсем голову не потерял и не ослеп – а потом резко остановился. и оказался в полном покое, словно разряд, успокоенный у своей пары на плече – в самом центре бури. Персиваль приходит к нему, и серый цвет лежит на его плечах прохладной мягкостью туманов над зачарованной артурианской землей, и волшебством, и отороченной по краю лацканов опасностью, и в руках его – благодать. Потом Тьма приходит за Персивалем.