Обретая Музыку...

Тихо к лесам подкрадывалась осень. Время, когда ещё не началась лассе-ланта, но воздух уже прозрачен и тих, а птицы умолкли. Время, которое так похоже на всю эту эпоху, что царит в мире. Её называют Третьей, и она близится к концу... Разумеется, о конце нигде не написано. Но многие почему-то видят его, конец - не за горами... Вот и маг нолдо, этот странный друг владыки, знает это. Хотя они говорят об этом только осанвэ и полунамёками, но он, Итильмэ, слышал... Что-то должно произойти. Начало осени всегда волновало Итильмэ. Время, похожее на конец эпохи. Время, когда умирают слова и рождается музыка. Время, когда в воздухе есть толика безумия. Время, когда Итильмэ терял покой и частенько бывал не в себе. Время, когда он появился на свет.... И когда умер тот, другой. Когда господин Нармиэль заметил это, он посоветовал Итильмэ испросить позволения у владыки и отправиться странствовать. И одними глазами указал на запад. Там, за бескрайней равниной зелёных крон Эрин-Ласгалена, за зубчатым хребтом Хитаэглира, за пустынными равнинами Эриадора, за холмистой зелёной страной, в которой живёт маленький народец, - там когда-то расстилались земли Белерианда. Теперь там плещется море. После встречи с леди Антари Итильмэ окончательно понял, что ему необходимо его увидеть. Море. Леди Антари подарила ему новую флейту, взамен утраченной, и пожелала снова найти Музыку. Когда Сплетательница Венцов говорила это, она тоже смотрела на запад, и алые лучи полыхали на снежных пиках Хитаэглира. Преддверие осени. Он отправился в путь с тем рассчётом, чтобы оно застало его в дороге. Чтобы оно не подстерегло его в зале с гобеленами, не вышло перед ним из-за резной колонны. Не сжало его горло там, где оно могло бы наложить свою печать на знакомые лица и предметы, и где ему пришлось бы делить его с кем-то. Непокой, царивший на сердце, гнал его всё дальше - частенько напрямик, в стороне от нахоженных трактов. Так что, когда начались первые холода, он оказался у цели. В этом месте, диком и необитаемом, лес подходил к самому берегу. Он шумел на обрыве, и в шелест его ветвей вплетался шум прибоя... Было уже почти совсем темно - лишь яркий просвет, вроде арки, между чернеющих стволов далеко впереди. Итильмэ, полунаощупь, так как зрение отказывало из-за такого непривычного контраста освещения, приблизился. Два огромных бука росли на самом краю, сплетая ветви наподобие арки, а за ними... Внизу, под обрывом, отделённая от подножия утёса узкой полосой белого песка, расстилалась сине-серебристая гладь, озарённая последними сполохами догорающей зари. Вот и всё. Это всё. Больше ничего нет. Край. Зачем нужно было пройти такой длинный путь, чтобы оказаться здесь, на берегу, до рези в глазах вглядываясь в этот бесконечный простор, в эту бездну, которая способна поглотить всё, когда-либо сотворённое валар, майар и эльдар? Поглотить и никогда не возвращать. Бесполезно вглядываться. Там, на дне, сгинуло всё, о чём шепчет осеннее безумие. Бесполезно искать. Морская вода - самая надёжная могила для прошлого. Итильмэ стоял на краю обрыва до тех пор, пока совершенно не стемнело, и море затаилось в ночи - где-то там, внизу, отчего ощущение, будто находишься на краю мира, ещё более усилилось. Когда оно стало чрезмерным и почти невыносимым, он отвернулся и собирался пойти прочь. Подальше отсюда. Но в эту минуту Итильмэ понял, что не один. Кто-то стоял чуть поодаль, прислонившись к стволу дерева. Незнакомец не двигался и абсолютно сливался с окружающей темнотой - никто, кто не чувствовал бы лес так хорошо, как потомок синдар и нандор, не обнаружил бы его присутствия. Итильмэ замер, не зная, что делать: кем бы ни было существо, оно явно не собиралось обнаруживать себя, но и не делало попыток уйти. Эльф стоял очень долго, до боли вглядываясь в тень под массивным стволом - в тень, в которой явно кто-то был... Или не был? Любой живой эльда или человек давно бы сделал хотя бы одно, малейшее движение. Переменил бы позу. Закутался бы поплотнее в плащ - ведь ночь очень холодна. Вздохнул бы чуть громче... Быть может, это призрак? Эти земли, на границе бывшего Белерианда, повидали многое. Возможно, тут бродят неупокоенные тени? Разумнее всего было бы уйти, но вместо этого Итильмэ зачем-то сделал несколько шагов к дереву, под которым застыла тень. Итильмэ дрожал от холода и ещё какого-то непонятного чувства - жути, смешанной с ощущением значимости происходящего. Незнакомец, кем бы он ни был, оставался неподвижным, но теперь Итильмэ почувствовал на себе внимание. Взгляд, который следил за ним из непроницаемой тени... Он не выдержал. - Что ты здесь делаешь?! - Громче, чем нужно, спросил синда и сам поразился тому, насколько нелепо это прозвучало. - Ждал, не уйдёшь ли ты, - раздался холодный, ровный голос. Очень сильный и спокойный. В любой другой ситуации Итильмэ воспринял бы подобное как неудачную шутку. Но сейчас странный ответ показался ему полным смысла, хоть и непонятного. - И не дождался, - констатировал Итильмэ. - Да, - так же равнодушно сказал голос, и тень под деревом наконец-то сдвинулась с места, сделав шаг вперёд. Незнакомец был очень высок, намного выше синды и почти всех эльдар, которых тому доводилось видеть, двигался он бесшумно и ещё проворнее, чем дитя лесов. - Это значит только одно, - в спокойном голосе не прибавилось ни капли заинтересованности, - наша встреча не случайна. Он отказался назвать своё имя. Вернее - не назвал в ответ, а Итильмэ отчего-то знал, что не надо спрашивать. Так что синда называл его просто Менестрелем. Именно так, с большой буквы. Менестрелем Итильмэ назвал его намного раньше, чем услышал, как он поёт, прежде, чем впервые отважился попросить об этом. Слово "Менестель" появилось на уме как только высокий нолдо, похожий на призрака среди теней, сделал первый шаг ему навстречу. Угасающий мир словно наполнился музыкой. Ночь была холодна, и дыхание паром вырывалось изо рта. С моря наполз туман, и стлался по лесу. Они шли, петляя между могучих стволов в кромешной темноте. Нолдо шёл впереди, в нескольких шагах, совершенно неразличимый во мраке и бесшумный в ночной тишине. Итильмэ, всю жизнь проживший в дебрях одного из самых дремучих лесов Арды, и, не в пример большинству существ, привычный к таким вещам, как хождение по ночной чаще без света, едва поспевал за своим неожиданным спутником. Только неуловимый след музыки, не звучавшей в воздухе, но просящейся в голову, позволял лесному эльфу определять местонахождение идущего впереди нолдо и безошибочно следовать за ним. Итильмэ уже давно перестал полагаться на зрение и слух, полагаясь только на этот отклик, который будило в его душе близкое присутствие Музыки. Он шёл за Музыкой. Полностью доверился ей. Он не спрашивал, куда они идут, и есть ли у этого пути цель, кроме того, чтобы не стоять на месте, когда кругом туман, и темнота, и тени, а рядом обрыв, и моря не отличишь от неба, а небо не отличишь от бездны... Они остановились тогда, когда Итильмэ понял - иной цели действительно не было. - Хочешь, я разведу огонь? - Спросил Итильмэ. Они сидели на обомшелом бревне в распадке лесистых холмов. Вездесущее море нашёптывало во мраке под обрывом. - Хочешь, разведу огонь? Ты хоть немного согреешься. Нолдо промолчал, но Итильмэ подумалось, что это в этом молчании отчётливо читается: "вот уж вряд ли". Он любит сумрак ещё больше, чем я, - удивился Итильмэ. "Видел слишком яркий свет", - тут же отозвалось в глубинах сознания. - Огонь всё меняет, - раздалось вслух вместо этого. - Стоит развести его, и вещи, которые ты знал, уже никогда не будут прежними. Но ты можешь разжечь костёр, если хочешь. Ночь холодная. Погрейся. Стоит одной искре запалить хворост - и мир словно распадается на два лагеря. Это Итильмэ замечал всегда, и всегда дивился этому, но никогда не постигал это так остро и многосмысленно, как в эту минуту. Когда было темно, они были частью всего происходящего. Но стоит вспыхнуть свету - и ночь отступает, громоздясь тенями. Она скалится на тебя извне. В неверном свете костра Итильмэ разглядывал уставившегося в огонь Менестреля. Длинные и прямые чёрные волосы ровными прядями падали вдоль его лица, частично скрывая благородные, точёные и строгие черты, красоту которых не могли испортить даже глубокие тени, затаившиеся возле глаз. Поношенное чёрное с красным одеяние длинными складками облегало худощавое тело. Ни украшений, ни гербов... Нолдо потянулся, чтобы поправить одно из перегоревших брёвен - левой рукой. Правая в этот момент изменила положение, на неё упал свет, и Итильмэ увидел страшные шрамы, которыми бугрилась ладонь. Они выглядели совсем свежими... Или такими, которые не могут сами собой зажить до конца. Итильмэ, поражённый до глубины души, непроизвольно потянулся рукой чтобы прикоснуться к изуродованной руке Менестреля, но тот был проворнее - рука отдёрнулась. - Даже не пытайся. Хотя за твоё желание облегчить мою боль я благодарен. Сочувствие - редкая вещь. - У меня... - Итильмэ был не готов осознавать увиденное прямо сейчас и поэтому порол первое подвернувшееся, совсем не то, конечно, что было нужно, но что-то, что защитило бы, заслонило бы сознание своей обыденностью... - У меня есть знакомый маг. Он очень хороший целитель, и... - Я знаю, - спокойно произнёс Менестрель. - Мы... Были знакомы с тем, кто известен тебе под именем Нармиэля. Он был Перворожденным. С тех пор, как он сошёл на берег этого континента вместе с Феанаро, он стал намного искуснее и обрёл большую силу, но... С этим другу твоего лорда не справиться, поверь мне. С этим не справиться никому из живых. - Кто это тебя так? - Всё же пробормотал Итильмэ, делая последнюю попытку обмануть самого себя. - Я, - последовал короткий ответ. Вопросы Итильмэ на этом закончились. - Зачем ты пришёл к морю? Итильмэ давно устал удивляться этой равнодушной, спокойной манере спрашивать. Как и тому, что Менестрель задаёт вопросы ему, Итильмэ, а не наоборот... - Я не знаю. - Ты и впрямь так думаешь? Я не знаю, зачем мне это море, правда. Чего ты хочешь от меня услышать? Что я искал? Что ждал увидеть?! Что?! Блеск в воде... Отблеск в воде... Глубоко на дне. Призрачный блик отблеска.... Ты спрашиваешь, потому что знаешь толк в таких вещах. Нет, не так. В таких вещах, только несколько иного масштаба... - Боль невозможно измерить, - Менестрель говорит так, словно продолжает начатую когда-то беседу. - Нельзя сказать, что чья-то боль масштабнее, чем боль другого существа, и равнять её по громкости имён и событий, её породивших. - С тех пор, как я... - Итильмэ не может промолчать после такого пассажа и запинается, глядя на светлеющую морскую гладь с обрыва. - С тех пор, как я утратил мою старую флейту, Музыка не звучит для меня. Я пришёл сюда, потому что там - он указал рукой на море, - было то, что я любил. То, что научило меня её слышать. Музыку. То, что я знал прежде, чем случились события, после которых музыка звучит фальшиво. - И что ты увидел? - Море. Оно поглотило его. Не оставив даже воспоминания. - И что ты теперь будешь делать? - Менестрель пристально смотрел на Итильмэ из-под прядей. Итильмэ пожал плечами, несмотря на весь трагизм, сознавая острую ироничность самой этой беседы. - Что случилось с твоей флейтой? Менестрель задал вопрос прямо, как-то требовательно, не оставляя выбора. Вопрос был, на самом деле, куда хуже, чем разговор о сгинувшем Дориате и - за канвой слов - канувшем в волны творении Мастера. Итильмэ опустил глаза. Только не это! Вот - самая худшая тема для разговора с тем, кто стоит сейчас с ним рядом! Воистину, самая худшая тема из возможных... Мысли, однако, так просто не остановишь. Картина в библиотеке. Память, хлынувшая в сознание чередой чудовищных образов... Неотвратимость. Приказ. Гордыня, амбиции, гнев, боль, обида. Последнее слово. Катастрофа. Старая, как мир, распря между нолдор и синдар похожа на гниль, подтачивающую дерево изнутри. Она выбрала самое подходящее время и место, чтобы снова явить свой уродливый лик - уже с новыми именами и названиями. О, да, равнина перед Чёрными вратами Чёрной земли была самым "лучшим" местом вспомнить Дориат! ... Сломанная флейта безжизненно лежала в пальцах. Музыка оборвалась на фальшивой ноте. - Тебе... - Итильмэ, пожалуй, никогда прежде не оказывался в такой ситуации. - Тебе правда, лучше не знать. Ну вот, молодец, - мысленно "поздравил" себя Итильмэ. Просто образец учтивости и дипломатии. - Зло, зародившееся в Предначальную эпоху этого мира, - в ровном голосе Менестреля не обнаружилось ни тени гнева, - пустило корни далеко и глубоко. Оно пережило всех... Почти всех, кто был к нему причастен, чтобы, являя себя снова и снова, ломать жизни, искажая мир через поколения и эпохи. Я слишком много знаю об этом, чтобы то, о чём ты, дитя первой ночи восхода Итиль, промолчал, причинило мне ещё одну боль. По сравнению с этим твой невысказанный упрёк - всё равно что песчинка на этом берегу, - он широким жестом обвёл панораму. - Прости. Итильмэ не знал, куда девать глаза, и поэтому смотрел на море. - За что ты просишь прощения? - За то, что сказал о том, что не хочу говорить о том, о чём подумал, и за то, что подумал о том, о чём не хочу говорить, - на одном дыхании пробормотал Итильмэ. - О, Эру. Ну кто тебя учил изъясняться словами? - Итильмэ поглядел на Менестреля и обнаружил, что едва уловимая улыбка скользнула по его лицу. Глазам своим не поверил. - И о чём же ты хочешь услышать? - Голос Менестреля был, как обычно, бесстрастен. И вот его-то называют безумным? Может, это скорее мир сошёл с ума? Итильмэ наблюдал за ним, сидя по другую сторону костра. В сознании вспыхивали и гасли быстро сменяющие друг друга картины: крепости, лица разных эльдар, места из другой жизни и другого времени. Некоторые образы Итильмэ узнавал по известным ему гравюрам и описаниям, о других догадывался, третьи были непонятны вовсе. Видения начались на второй день их знакомства и становились всё ярче, по мере того как Итильмэ заворожённо наблюдал за ними, ловя отрывки вспыхивающей в голове чужой памяти. Множество лиц. Множество дней. Множество нот. Множество песен. О стали и золоте, о клятве и доблести, о Тьме и Свете, о мастерах и камнях, о предательстве, дружбе, любви, ненависти, гибели, потере, памяти и вечности.... - О Валиноре, - неожиданно для себя попросил Итильмэ. - Я ведь не могу даже вообразить Древа. Они были такими, как о них рассказано словами летописей? - Нет. - А какими же? Расскажешь? Слёзы бежали по лицу, и Итильмэ уже не делал попыток удержать их. "Пока ещё далека печаль, Пускай в чертоге моём звучат Свирель и арфа. Ещё не завтра придёт пора Холодный дом сиротить ветрам, Ещё не завтра..." Они стояли на самом краю. Дальше, до Заокраинного Запада, простиралось море. Море навсегда стёрло с лица Арды Белерианд. В море сгинул Дориат. И сильмарилл. Но всё это потерялось и померкло, потому что золото Лаурэлинн застилало травы. А в небе, полном золотистого и розового света, парил орёл, и его оперение сверкало металлом. Орёл, так похожий на настоящего, что и не отличишь, планировал в воздухе на токой, едва видимой леске, послушной умелым пальцам. Они смотрели в небо и смеялись. Их было восемь... Слёзы катились по лицу Итильмэ, солёные, как море. "И мы, душа, с тобою вдвоём В оленьем танце Нессы идём, И будь что будет. Ещё не завтра держать ответ, Ещё не завтра предстанем пред Владыкой судеб..." - Ещё не завтра держать ответ, Ещё не завтра предстанем пред Владыкой судеб... - повторял Итильмэ одними губами. Слёзы никак не могли уняться. Он давным давно был один в осеннем лесу на берегу моря. Он не слышал, как Менестель ушёл, оставив его одного со сгинувшим Дориатом, пускающим воздушного змея Феанаро и флейтой, в которой наконец-то рождалась новая, незнакомся мелодия. - Ты позволишь мне иногда осенью приходить, чтобы послушать тебя? - - Зачем тебе это? - Спокойный голос. Чёрные волосы на морском ветру. - Ты же всегда плачешь, когда слушаешь мои песни. Итильмэ улыбнулся, глядя на море. Море сверкало - в нём жили тысячи и тысячи отблесков, словно с обрыва бросили бесчисленное множество драгоценных камней. Каждый блик сиял ослепительно. - Потому что теперь я понимаю, что можно петь, даже если море отняло у тебя самого себя, - ответил он. Потому что я знаю, что Феанор с сыновьями мог пускать воздушного змея, - добавил он мысленно. Потому что Камень отнял всё, а море отняло Камень - а вот этого не отнять. Потому что мелодия о прощении, понимании и приятии правильней, чем о гибели Дориата и Последнем Союзе. Менестрель был его тайной. Он никому не рассказывал о том, зачем иногда, по осени, уходит в сторону моря. Лишь однажды, когда леди Антари спросила его об этом, он сказал ей: "я нашёл Музыку"....