В ночь на первое ноября

Часы бьют двенадцать. Марко — уже на кухне, задумчиво смотрит прямо перед собой, сжимая бокал вина, быть может, слишком сильно. Он уже разучился вздрагивать при каждом ударе, перестал пытаться что-либо изменить. Роберт приходит ровно с последним ударом, голубые глаза блестят в приглушенном свете. И каждый раз Марко задается вопросом — не от слез ли. Ответа по-прежнему нет. Все право на ответы он потерял еще год назад. — Сегодня среда, — неловко улыбается Левандовски, точно извиняясь. «Я знаю» — почти отвечает Марко, но вместо этого молча кивает на стул напротив себя, приглашая поляка сесть. Тот с благодарностью опускается на стул, тонкие, длинные пальцы обхватывают бокал, и Ройс не может отвести от них взгляда. — Марио не… — начинает Роберт с опаской. — Он у друзей, — как и всегда при упоминании Гетце, Ройс чуть хмурится, бессознательно касаясь мочки уха. Последние слова даются еще сложнее. — Мы одни. Роберт кивает с облегчением и делает первый глоток. Марко понимает, что у него, кажется, дрожат руки. — Я ходил в церковь, — вдруг говорит он невпопад. У Левандовски вырывается короткий смешок. — Я думал, ты уже понял, что это бесполезно. На это ему ответить нечего. Чтобы не встречаться с пронизывающим голубым взглядом, он опускает глаза в тарелку, ковыряя вилкой полуостывшую еду. Они готовили это с Марио вместе, полдня выискивая нужный рецепт, и все равно, как ему кажется, получилось не очень. Особенно хлебцы. — Ты так и собираешься молчать? — Марко качает головой, чувствуя, что еще немного, и он просто заплачет. — У нас не так много времени, ты же знаешь. Ройс непроизвольно кидает взгляд на часы, вздрагивая от того, как быстро сдвинулись стрелки. — Надеюсь, тебе понравится… — произносит он чуть слышно, видя, что Роберт принимается за еду. Тот чуть улыбается, и смотреть на него уже не так страшно. — Я хотел, чтобы все было по правилам. Даже позвонил твоей… Договорить предложение становится совсем невозможно, и Ройс только давится вином, стараясь, чтобы не дрожали плечи. Руки и в самом деле трясутся: он проливает несколько капель мимо, и темно-красные пятна тут же расплываются по белоснежной скатерти. — Ты слишком нервничаешь, — замечает Левандовски. — Напоминает наше первое свидание. Ты тогда тоже не знал, куда деть руки… И тоже пересолил. Марко пытается улыбнуться, но выходит улыбка кривоватой. — Смешно, правда? — продолжает Роберт. — Никогда не любил хризантемы… — он кивает на аккуратный букет в самом центре стола, шевелит губами, пересчитывая цветы, и кивает, успокоенный. — Из-за отца? — решается спросить Марко. Тот молчит, и это красноречивее любого ответа. Еду он, и правда, пересолил. Впрочем, какая сейчас разница? Роберт — как всегда — прав. У них слишком мало времени. — Можно я…? — он касается пальцами запястья, как всегда, вздрагивая, ожидая — чего? Ладонь у Левандовски холодная, едва не ледяная, но к этому Марко уже привык. Роберт наклоняется вперед, касается губами шеи. Осторожно, едва не бережно — и Марко теряет контроль. Теряет — снова — весь страх, стыд и сожаление, кидаясь в чужие объятия безоглядно. Они целуются, слишком сильно вжимаясь друг в друга, словно боятся, что не успеют. Руки лихорадочно скользят вверх по спине отточенным движением, и Ройсу в который раз хочется, чтобы он просто мог остаться. — Наверное, уже пора, — шепчет вдруг Роберт ему на ухо, одна рука гладит бедро, другая — на талии, и Марко слишком занят, покрывая быстрыми поцелуями линию ключиц, чтобы понять, о чем он говорит. — Марко, пожалуйста… — последняя фраза срывается на стон, когда Ройс опускает руку ниже, отбрасывая к черту все сценарии и правила. — Умоляю… — практически всхлипывает он. — Отпусти. Гулко и жутко, точно удар церковного колокола, бьют часы, и только этот звук приводит его в чувства. Час. — Что если я просто не буду? — в который раз спрашивает он почти обреченно, и в который раз пальцы сами находят на столе нож. Он удобно ложится в руку уже привычной тяжестью. — Будешь, — так же обреченно вторит ему Роберт, отступая на шаг и обнажая шею, словно жертва перед хищником. — Иначе я не вернусь. Сердце Марко пропускает удар. Нож входит в тело почти без сопротивления. — Прощай, Роберт, — произносит он между всхлипами. Левандовски улыбается, в мутнеющих синих глазах — бесконечное спокойствие. — До свидания, Марко. Ройс обессиленно падает на колени, плачет, сжимая нож, на котором нет и следа крови. Он убил Роберта Левандовски. В сорок девятый раз.