Окошко в океан

Подгоняемая своим собственным топотом, я со всех ног неслась в столовую - туда, куда я опаздываю уже третий раз на неделе, и, кажется, доопаздываюсь до того, что вместо завтрака буду приходить сразу на обед или ужин. Мисс Перегрин даже ругаться перестала; каждый раз она молча одаривает меня строгим взглядом, заставляя стыдливо опустить глаза и тихо пообещать себе приходить вовремя. Обычно обещания я держу. Честно. - Снова? - усмехнулась Фиона, слегка отодвигая свой стул в сторону - элементарные меры безопасности при моих спешных "перебегах", при которых я, бывает, не вписываюсь в нужные повороты и лечу дальше, чем нужно. - Совсем не выспалась? Я вовремя сдержала саркастическую шутку, резко остановив ее где-то в области правого мозгового полушария, и шустро заменила ее слабой улыбкой. Фиона, будучи счастливой обладательницей койки в одной каюте со мной, прекрасно знала о моих проблемах со сном. Иногда, совсем не часто, я ненамеренно, но весьма ощутимо мешала ей отдыхать, но вместо ожидаемой ответной реакции почему-то получала отличную поддержку и моральную помощь. Сегодня я твердо решила справиться с этим самостоятельно, не тревожа Фиону своими проблемами, но, кажется, она слишком хорошо меня знает. Даже лучше, чем это делаю я. Всю ночь меня снова мучили эти мельтешащие в голове картинки со звуковым сопровождением, которые в простонародье зовут "воспоминаниями", и даже формулы по физике, которые я так упорно откапывала из своей памяти, не могли заткнуть или хотя бы перебить этот бешеный поток. А ведь Гораций с этим живет! Каждую ночь ему в глаза лезет все, что угодно, вплоть до изменения меню во французском ресторане, и это "все, что угодно" в любой промежуток времени, так или иначе, может произойти. И каждое утро ему приходится обдумывать все увиденное и снова собирать себя по кусочкам в прежнего человека, того Горация, которого я вижу сейчас: внезапно бодрого и оживленного, шустро уплетающего еще горячий завтрак, приготовленный практически несменным поваром, которому я, без сомнений, выдала бы звезду Мишлен и статус лучшего шефа в мире. Не знаю, сказала ли бы я то же самое наевшись до отвала, но сейчас, ощущая странноватое покалывание в опустевшем желудке, я была готова повторить это несколько раз. Оливия – настоящий кулинарный гений, нравится ей это или нет. За столом что-то оживленно обсуждали, о чем-то спорили и бодро отшучивались, но все это почему-то пролетало мимо меня, проходило сквозь, тихо разбиваясь о грязно-серые колонны, прикрывающие унылые стены корабля. Все старания придать жилым комнатам более приличный вид неприлично обламывались, проваливаясь с громким крахом еще на начальных стадиях: с потолка все так же сыпалась сырая шпаклевка, иногда, по настроению, сбрасывающая на пол тяжелые серые «бомбочки»; облупленные стены выцвели еще сильнее и оттого сделались еще унылее, покрывшись светлыми залысинами на темно-синем фоне. Подгнившие доски агрессивно скрипели, особенно если их касалась Эмма: как бы она ни старалась ходить аккуратнее, ступать мягче или выбирать самые внушительные деревяшки – ее тяжелые шаги все равно было слышно на противоположной стороне корабля, через весь коридор и дырявый грузовой отсек. Иногда, когда шуметь было категорически запрещено, или когда ее душила скука, Эмма оставляла свои ботинки в каюте и выходила, то есть, вылетала в коридор, ползая по стенам и потолку. Одной поздней ночью она столкнулась с сонным Джейкобом; со страху он оступился, проломил гнилую доску и случайно захлопнул скрипучую железную дверь всей своей массой и весом своего испуга. Благо, каюта была нежилая, и никто не словил ни звукового удара, ни приступа клаустрофобии. Шум, конечно, поднялся знатный, перебудил всех отдыхающих, но проблема решилась так же быстро, как и появилась: пошутили, посмеялись, а потом Птица разогнала всех по кроватям. Как ходили мимо этой каюты, так и ходим, стараясь не встрять ногой в свежее отверстие на полу. Постукивание ложками по тарелкам стремительно затихало. Первой, сжимая в руке две пустые посудины, поднялась Бронвин, растерянная, немного печальная, но упрямо старавшаяся казаться собой обыкновенной – веселой и активной. Меня снова кольнуло чувство вины. Зачем, зачем было так долго тянуть с этим фото? Нужно вернуть его не медля, сегодня же, как только найдется свободная минутка. День обещал быть насыщенным: совсем близко маячило кухонное дежурство, встреча с местными девчатами, вечерняя шоу-программа для младших и личное стремление забросить желание разобраться в своих снах, проблемах и воспоминаниях куда-нибудь подальше, хотя бы на парочку дней, – масса разнообразных событий, которые почему-то вдруг перестали меня пугать и оказались очень уместны. Занять себя работой – то, что нужно, когда голова кипит, шипит и парится от самых разных мыслей, теорий и тихих, совсем редких скрипов медленно съезжающей крыши. За месяц, проведенный здесь, я уже успела свыкнуться со всеми странностями и забросить все теории о собственных психических сдвигах куда-то в далекий ящик подсознания, где плохо ходит разбухшее дерево и заедает замок. Обидно будет, если самопоставленный диагноз подтвердится; забыть еще и эту жизнь мне совсем не хотелось. О вещах, которые ты не в силах предугадать и хоть как-то изменить, лучше сильно не задумываться. Что толку от постоянных переживаний, потраченных впустую? Нужно уметь просто жить и радоваться, отпускать все ненужное и с наслаждением втягивать свежий воздух в освобожденные от колючести навязчивых мыслей легкие. Шустро забросив в рот остатки завтрака, я поднялась вслед за Бронвин, параллельно забирая пустую тарелку из-под носа занятой важной беседой Фионы, но до кухни так и не дошла – у входа меня окликнула Оливия. - Хочешь, я подежурю за тебя? - Не смей соглашаться! – прикрикнула Эмма с другого конца столовой, стремительно и громко приближаясь к нашему обществу. - Когда ты уже научишься отдыхать? - Я отдыхала! – протестующе взмахнула руками Оливия. В тарелке неодобрительно звякнула чудом не выпавшая ложка, возмущенная таким грубым отношением к ее персоне. – Вчера. Это правда, она действительно отдыхала. Первые несколько часов, с утра и до четырех вечера. Но после этого старательно сходила с ума, выискивая, чем бы занять свою заскучавшую натуру. Как назло, все были заняты важными делами, но для нее ни одного важного дельца, даже самого малого, не осталось. Эмма коротко вздохнула. Между девчонками начались странные гляделки. Я не могла определить, что это значит: может, это затишье перед бурей, и они уже агрессивно ссорятся, или, может, они общаются молча, с помощью телепатии и особой мозговой связи. Несколько секунд они неотрывно сверлили друг друга взглядом. Первой сдалась Оливия; шумно выдохнув едва различимое «ладно», она опечаленно опустила голову, но в следующую же секунду, синхронно с Эммой, ободряюще сжавшей ее предплечье, улыбнулась так широко и лучезарно, что меня, кажется, даже заслепило. Обе, проведя отличную невербальную беседу, двинулись на кухню, относить посуду и заранее разжигать огонь для дежурства. Тихо удивляясь, я шагнула следом, только у двери вспомнив, что до сих пор держу в руках грязную посуду. Дежурили молча. Настолько молча, что все звуки, которые только можно было услышать, ограничивались треском огня, любезно оставленным Олив, и тихим сопением усердно трудящейся Эммы. Разговор как-то не клеился, хоть и начинался, казалось бы, бодро и шустро, продвигался как по маслу, но внезапно зависал на полной скорости, как старый квадратный компьютер из девяностых. - Сара, - тихо позвала Эмма, внезапно разломав тишину на две части. Мне сразу же стало тревожно: зачем звать меня по имени, если в комнате больше никого нет? На несколько секунд снова повисло молчание. На всякий случай, я отложила в сторону нож – не хотелось бы травмировать наш будущий обед и ужин. – Скажи, ты думаешь о том, чтобы вернуться в будущее? Где-то в области селезенки неприятно защекотало. Настоящее будущее и прошлое настоящее – именно те темы, которые хотелось обсуждать меньше всего. Я настолько устала, настолько пропарила свой мозг этими странными рассуждениями, что не хотела даже вспоминать о них, хотя бы один неполный денечек. Примерно то же самое чувствуют выпускники, когда практически все их знакомые интересуются, в какой университет им хочется поступить. Помню, как из-за вечных допросов страдала Рейчел: родителей ее выбор не устраивал, ее саму не устраивали предложения мамы и папы, а дальних родственников не устраивало то, что вопрос «Почему ты не слушаешь ближайших взрослых?» всегда оставался без четкого ответа. - Давно пора, - грубо фыркнул Енох, вваливаясь в каюту с целой коробкой каких-то овощей. Терпение Фионы, кажется, лопнуло, и она с психу сгенерировала несколько десятков кабачков. Правда, грузчика она выбрала весьма неудачно: настроение О`Коннора лежало где-то ниже плинтуса, глубоко под литосферными плитами Земли. - Не груби человеку, который готовит тебе обед. - Я на диете, - скривился он, презрительно косясь на коробку с перемятыми отходами. - Ваш обед ни одна тварь не переварит. Не удивлен, что тебя в море сбросили. Через две минуты агрессивной перепалки мы кубарем выкатились на палубу. Енох крепко сжал мои запястья, не давая нанесли любой, даже самый слабенький, удар. От глухой ярости и булькающего в груди бессилия я от души укусила его за скулу – единственное место, куда удалось хоть как-то дотянуться. Зажатый подо мной противник зашипел и постарался отодвинуть нависшую над ним угрозу коленом. В какой-то момент у него это получилось: кто-то агрессивно схватил меня за бока сзади и с силой рванул на себя. Я не успела заметить, в какой момент в эту небольшую потасовку вмешались Оливия и Фиона. Эмма, на случай нового прилива агрессии, схватила Еноха за предплечье, но он этот жест не оценил: резко выдернув свою руку, О`Коннор обозвал меня двумя не очень приличными словами и скрылся за поворотом, прижимая ладонь к боевому ранению. Колючий клубок раздражения снова впился мне в горло. Теперь я злилась еще и на саму себя, ощущая, как липкие лапки стыда сдавливают мои легкие. Кто просил меня отвечать на грубости и ронять эти два метра ходячего недовольства? Фиона что-то говорила, но я даже не пыталась ее слушать: жутко хотелось кому-то врезать, кулаком или крепким словом. Еще больше хотелось спрыгнуть с борта и вынырнуть где-нибудь возле Америки; уйти, убежать куда-нибудь подальше, втыкать в пустую стену на протяжении нескольких минут – только бы остыть и не встретить никого на пути. Вывернувшись из горячей хватки Олив, я побежала в противоположную от Еноха сторону, краем уха заслышав, как пиротехник озадаченно вздохнула. - Все-таки надо было пустить меня на дежурство… В грузовом отсеке прохладно. Прохладно, темно и, наверное, очень пыльно: невидимые частицы неприятно щекотали в носу и цеплялись за пальцы. А еще там мокро: последствия шторма все еще не выветрились и с жуткой силой били по органам мироощущения. Казалось, что прибитая влагой пыль липнет ко всем открытым частям тела, даже к глазным яблокам и векам изнутри, забивается в ноздри, чешет их изнутри и заставляет чихать со скоростью пулеметной очереди, поднимая новые, еще большие тучи пыли в воздух. Старые деревянные ящики были предусмотрительно протерты: все-таки, не только мне иногда хочется посидеть вдалеке от света, шума и людей. Холодное, склизкое чувство стыда и приглушенной злости давили на горло, где-то между двумя ключицами, мешали дышать и давили непонятные слезы. Крепко поджав ноги, аж до легкой судороги в бедре, я беспомощно закрыла лицо руками, морщась от неприятного ощущения грязи на щеках. Я подвела абсолютно всех: младших, потому что лишила их вечернего шоу, Эмму, потому что оставила ее одну на кухне, мисс Перегрин, потому что неудачно появилась не в то время не в том месте и добавила ей в семью лишний голодный рот, который около часа назад укусил Еноха. За последний случай стыдно было меньше всего: во мне все еще плескалась придушенная змейка того самого раздражения. Стыдно было даже перед Горацием. Я смотрела на него сквозь пальцы; он завис у двери и растерянно смотрел на мою полуспрятанную в тени фигуру. Парень так долго стоял на одном месте, что я почти убедилась в том, что у меня начались галлюцинации. Или, может, проблемы со зрением - одно другого краше. Он молча сел рядом. Пришлось потесниться: ящик был не таким уж и большим, чтобы уместить на своей площади двух подростков. В данный момент, это сошло за плюс. Гораций был теплый, даже горячий, а я успела остыть эмоционально и подмерзнуть физически. - Мне это снилось, - тихо сказал он, аккуратно прокрутив в пальцах свой монокль. Почему-то мне показалось, что он удивился: помолчав парочку секунд, ясновидец тихо хмыкнул и загадочно улыбнулся уголком рта. - Ну надо же, я снюсь тебе ночами. - Не удивлен, что вы с Енохом подрались. Я пристыженно замолчала. Всего одной фразой он крепко заткнул зарождающийся фонтан сарказма, готовый брызнуть в лицо любому, кто подойдет ближе, чем на десять метров. Пункт «ссориться с Енохом» не входил ни в один список моих планов на день. Туда вообще ни один пункт не входил: особых планов у меня практически никогда не было. Сегодняшний день стал исключением; целиком и полностью он состоял из внеплановых странностей. - Часто сюда приходишь? - Часто, - подтвердил Гораций, осторожно кивнув головой. Мутный луч света, проползший в каюту из щели не до конца прикрытой двери, упал на его щеку, осветив едва заметную царапку, оставшуюся у ясновидца после шторма. До сих пор не могу понять, что происходит в его голове. В тот раз Гораций без раздумий прыгнул за Фионой в огроменную волну, помог ей выбраться, но напоролся на какую-то корягу. Тогда же почти довел мисс Перегрин до нервного тика своим нездоровым внешним видом и девиантным поведением, но она, будучи мудрой женщиной, обошла проблему с другой стороны и дала ей хорошего пинка. - Прихожу сюда думать. Жаль, что к вещим снам не прилагается инструкция. Просто с ума сойти, сколько информации выплескивается в мозг Горация за сутки. И всю приходится обрабатывать, фильтровать, рассортировывать по разным полочкам и отбрасывать ненужное в глубокий ящик. Мне после двух ночей интенсивных воспоминаний стало плохо, а он живет с этим уже больше пятидесяти лет! - Две головы лучше одной, - я пару раз протерла стеклышко каким-то образом оказавшегося в моих руках монокля и протянула его обратно, законному владельцу. – Покажешь? Он нерешительно поджал губы, глубоко вздохнул и забрал свою вещь из моих рук, коснувшись горячими руками моих остывших пальцев. От Горация почему-то перло теплом: казалось даже, что жару в нем больше, чем в Оливии. Он шумно растер ладони и поднес монокль к глазу. Противоположная стена, абсолютно пустая, вдруг засветилась белым окошком с нечеткими границами, плавно уходящими в черную тень. Выплыла первая картинка: на ней Фиона старательно выращивала сегодняшние кабачки, а Хью усердно мешал ей, звонко смеялся и дурачился, пока моя подруга не шлепнула его кабачком по самому уязвимому месту и не выгнала за дверь. Во втором сне Гораций обрывал лепестки ромашки. Звука почему-то не было: иногда сны ясновидца давали сбой и показывали только немое кино. Или, наоборот, только звуковое, без всякой картинки. Третий сон ворвался на экран стремительно и слишком резко – я успела испугаться еще до того, как узнала его содержание. На экране снова замельтешили немцы, летящие пули и то самое село, в которое мы плавали на прогнившей лодке около недели назад. Сердце бешено заколотилось. Именно из-за этого сна Горация скрутило в несколько слоев и не раскручивало дней девять. Видеть его страдания снова не хотелось, но прерывать его сейчас, во время показа снов, я побоялась: он был крайне сосредоточен. Казалось, если я трону его сейчас, то непременно нарушу хрупкий баланс между миром кино и реальностью, и Горация просто вышвырнет из обеих вселенных, точно так же, как и полторы недели назад. Сон продолжался. И только сейчас, на середине просмотра до меня дошло, что Гораций слег совсем не из-за развития способностей. Он сам, осознанно прервал сон, решив сделать это любым, даже самые жестким, методом. И только досмотрев сюжет до конца я поняла, почему. Лучше бы я этого не видела. По всему телу била крупная дрожь. Меня трясло и мутило, но теперь, кажется, совсем не от холода. Пару минут мы сидели молча. Мне так хотелось докопаться до истины, узнать, что же такого страшно-секретного снится Горацию, помочь ему, в конце-концов!.. Докопалась. То любопытство, ощущение важнейшей тайны и странной неизвестности, щекочущей по ребрам изнутри, вдруг с треском оборвалось, от души лязгнув по поджелудочной. Вместо соленоватого предвкушения настоящей приключенческой загадки там теперь сидела мерзкая тяжелая пустота. - Давно у тебя… Это? – хрипло спросила я, подавляя дикое желание вывернуть желудок наизнанку. - Пять дней подряд. С разных ракурсов. – Гораций согнулся и потер уставшие глаза ладонями. – Иногда вижу разные исходы. Но еще не видел ни одного нормального. Пять дней подряд, с разными ракурсами и исходами. Гораций хорошо держался: мне хватило одного просмотра, чтобы потерять всякую ориентацию в пространстве и любой аппетит. - Почему ты никому не скажешь? - Если я расскажу, этого точно не случится. – Он опустил ноги и прислонился спиной к холодной стене. Заметив мой убийственно-вопросительный взгляд, он торопливо поправил свое изречение. – Я не буду знать будущего и не смогу ничем помочь. Может, оно обернется еще хуже, чем сейчас. Мы просидели так несколько минут, молча всматриваясь в темную пустоту. Вышли только когда я окончательно замерзла, а руки Горация превратились в белые ледышки. В коридоре мы разошлись: Горация похитили Миллард и Хью, а я осталась одна, как раз возле каюты Бронвин. Убедившись, что фотография все еще в кармане блузки, я несмело постучала в металлическую дверь. Вся моя решительность осталась где-то на кухне, возле ящика с кабачками, когда я только-только заступала на дежурство и предвкушала отличный продуктивный день. В любом случае, основная цель дня достигнута: о надоевших проблемах прошлого и будущего подумать так и не получилось. Несмело толкнув дверь, я просунула голову внутрь. Никого на месте не было. Что делать? Положить фото и уйти? Вернуться позже? Не возвращаться вообще? Бред, ужасный бред. Сны Горация перепутали мне все мысли, перемешали правильное и неправильное в черепно-мозговой коробке и вбросили кучу новой информации с лозунгом «Как хотите, так и разбирайтесь». - Ты кого-то ждешь? Бронвин появилась настолько неожиданно, что я случайно протаранила дверь спиной и потеряла парочку новых мыслей. Ну и черт с ними, легче будет думать. Я тихо кивнула и протянула ей фото, совершенно не зная, что делать дальше. Вин громко ахнула. Не помню, каким образом я оказалась в каюте, как села и как отвечала на вопрос «откуда у тебя фотография?». Наверное, сказала чистую правду: подняла, протерла, вернула. - Виктор – твой брат? - Брат. – Девчушка почему-то погрустнела. Печально вздохнув, она провела по снимку большим пальцем. - А где он? Вопрос вырвался неосознанно, совершенно случайно. Я была уверена, что уже знаю ответ – это был первый раз за день, когда я действительно не ошиблась. Слышать этих ужасных слов не хотелось. В точно такой же степени Бронвин не хотелось их называть. - Расскажешь о нем? – Вин уперто смотрела вниз, избегала моего взгляда и рассеянно разглаживала морщинки на пожелтевшей от времени фотографии. Я хотела уже извиниться, выйти из каюты куда-нибудь подальше, но она вдруг улыбнулась. Улыбнулась и подняла голову, изо всех сил стараясь не выпустить ни одной слезинки. - Каждый раз, когда мы шли из города, он забирал у меня покупки и нес их один. А если я не отдавала, он навешивал на меня все пакеты, а потом забрасывал меня на плечо. – Вин на секунду замолчала, стараясь перевести дух: я видела, как сильно воспоминания распирали ее изнутри, мешая мыслям собраться в единый связанный клубок. – А на День матери, когда мы хотели испечь для мисс Перегрин пирог, но не нашли в доме яблок, он стащил с соседнего двора яблоню. Соседи потом пришли разбираться, но ничего особенного сказать не смогли. Мисс Перегрин ругалась, просто для виду, а потом долго смеялась: еще додуматься надо было - унести целую яблоню вместо нужных пяти яблок! А упрямый он, ну просто до ужаса! Наверное, поэтому они с Енохом и подружились. Как он печенье печь учился!.. – она сделала драматическую паузу, театрально закатив глаза и тихо вздохнув. Меня почему-то проперло на смех. Совсем тихий, почти беззвучный, но достаточно живой для того, чтобы Бронвин заметила мое пассивное участие; девочка снова перевела на меня взгляд, и только сейчас я заметила в нем огромное количество этой странной детской мудрости. – Сначала у него совсем не получалось. Все веселое кончилось вначале, когда Енох просыпал весь пакет муки на Милларда, а тот пошел пугать девочек. Есть это ужасное печенье было совсем не весело, но мы старались. Он пек еще и еще, только больше не кормил никого, даже мисс Перегрин - говорил, что сможет научиться сам, и упрямо переводил продукты. Как он радовался, когда у него, наконец, получилось! В этом и весь Виктор: втемяшит себе что-то в голову и... – она опустила глаза, просверливая потемневшие доски помутневшим от печали взглядом. Я упустила тот момент, когда улыбка на ее лице вдруг стала такой горькой. Мое сердце сжалось, от души надавив на грудную клетку и пропустив парочку глухих ударов. – и любыми способами добивается. Захотелось ему из петли выйти. Я же его отговаривала, а он... Упрямый... Бронвин тихо шмыгнула носом. Что-то с силой дернуло меня за селезенку, потянуло ее вниз, а потом резко отпустило, как старенькую денежную резинку. Я не поняла около четверти сказанных слов, но рассказ все равно прошиб меня насквозь. С трудом проглотив прилипший к небу ком, я открыла было рот, чтобы сказать хоть что-то, но остановилась на застрявшем полузвуке. Слов, которые подошли бы под эту ситуацию, попросту не существует. Придвинувшись ближе, я неловко обняла согнувшуюся пополам фигуру Вин. Она тихо вздрогнула (мое тело все еще не отогрелось после грузового отсека), но крепко сжала мою ладонь. Вслушиваясь в тихое буханье сердца, я с трудом отличала, какое из них - мое, но со временем потеряла и эту тоненькую ниточку, хоть как-то связывавшую меня с реальностью. Пока у тебя есть сердце, пока у твоих близких есть сердце, пока оно бьется – ты можешь многое. Можешь бегать, прыгать, радоваться, встречать рассветы и провожать закаты, совершать ошибки и покрывать их смешными глупостями, любить и быть любимым. Можешь менять этот мир. Себя, свою жизнь, других людей - для этого многого не надо. Всего-то не опускать руки и двигаться вперед, понемногу, маленькими шажочками. Я почти опустила руки, забросив неугодные мысли в самый дальний ящик. От них, оказывается, нельзя бежать и прятаться. Им, как и людям, нужно смотреть в глаза. Их нужно понимать. Это сложно, как сапсана руками поймать, но возможно; в конце-концов, у меня есть время. Осталось только определиться, какое: прошлое или настоящее?