Слабое место

Iʼd come for you No one but you But only if you told me to And Iʼd fight for you

Они кричат на друг друга, выплескивая свой гнев на своего оппонента. Под конец Лихт хрипнет и кашляет, но продолжает шептать убийственные колкости. Его глаза совсем темные — как ночное небо, как грозные дождевые тучи. Эти глаза словно смотрели вглубь, пронизывая насквозь — именно такие глаза могли бы быть у ангела. Хайд хочет заплакать от бессилия, но его глаза поразительно сухие — как будто в них насыпали пару мешков песка. Тогда он поджимает бледные искусанные губы и уходит, неестественно выпрямив спину — он практически слышит, как Тодороки шипит от ярости. Лоуллес заглядывает в комнату через несколько часов и видит лишь скомканный комок одеял. Лихт бессмысленно смотрит в окно, звезды заглядывают ему в глаза. Сейчас он кажется таким же потерянным как и Хайд. Кровать приминается под весом Тодороки, он откидывается назад на руках. Его синие глаза светлеют под холодным сиянием звезд. Сейчас время перемирия. Они совершенно не знают, что делать потом, но что-то подстегивает их все дальше и дальше. Они пытаются целоваться — получается плохо. У Лихта теплые и мягкие губы с привкусом мяты, он совершенно не умеет целоваться, а лишь в звериной тоске прижимается к горячему жадному рту Хайда. Лихт не верит в любовь от слова совсем. Он влюблялся когда-то мимолетом и ненароком, и в этом блеклом чувстве не видит ничего для себя интересного, а про обжигающий пожар в груди не верит, потому что не бывает так, ну невозможно. Он долго боролся — но в конце концов сдался с сокрушительным поражением. Наконец признав, что он влюбился. И его это так бесило это чувство… Бесило, что он не проявляет никаких эмоций, когда брюнет до крови впивается ногтями в его бледную кожу. Порезы, которые затягивались невообразимо быстро, оставляя кровавые дорожки вызывали отвращение. Но Лоуллес лишь слабо улыбался и приобнимал его за плечи. Он всегда смеялся, когда Лихт называл его тухлым ёжом и желал ему смерти. Но за этим, казалось, беззаботным смехом скрывалась боль, обида, отчаяние — все это смешалось в коктель из чувств, который отравлял душу сервампа. А есть ли у него вообще душа, а? Хайд молчал, когда тот бился в истерике, а потом искал тепла в объятиях вампира, словно бездомный котенок. В такие моменты он был по-настоящему рад. И все, что он мог — это криво улыбнуться. Но каждый раз хотелось горько рыдать, потому что всё казалось таким нереальным. Несомненно, Тодороки нуждался в нем, хоть он так усердно старался избежать этих чувств. И ничего не получалось… А он просто ненавидел, когда все идет наперекор его прихотям.

***

На дне его темно-алых глаз всегда плещется нежность, детский восторг и какая-то щенячья преданность. От этого хотелось кричать очень громко и рвать волосы на голове. Ну почему этот идиот такой?! Почему? Ещё немного и он правда не выдержит. Лихт ведь столько раз отталкивал его, делал больно, ранил. А он до сих пор так настойчиво разъедает ему душу, словно кислотой обливает сердце, обнажая то, чего он так долго боялся и пытался скрыть. И за это он так ненавидел его. Ненавидел за то, что он может читать его словно открытую книгу. Хайд ведь давно мог убить высокомерного ангелочка. Втоптать в грязь, как только он ему надоест, но почему-то не делал этого. Лихт, наверное, уже сотни раз кричал о том, что он ему не нужен и чтобы оставил его в покое, а лучше бы сдох. В ответ на все это получал лишь улыбку, наполненную теплом и какой-то необъяснимой нежностью. Днем улыбаться, а по ночам загибаться от боли в сердце и плакать от собственной ничтожности. Тыкаться в ему шею, обнимать до хруста ребер, получать от него же удары ногой в живот. Не смотря на это, он был готов принять его любым. Таким отвратительным, высокомерным, эгоистом. И это слишком раздражало… Но рядом с ним он, кажется, живёт. Может любит, может и нет. В какой-то степени этот надоедливый очкарик очень ему дорог. И эта странная привязанность, что разрядом скользит по его телу, заставляя злиться каждый раз, стоит ему приблизиться. Хайд выгибался под ласками столь холодными, насколько острыми и умелыми. Губы на губах, сладкий привкус мужских духов, белая прядь среди черных волос, темно-синие глаза напротив и шипящая боль в голове. Глупости, они не пара. Им просто нравиться проводить страстные, наполненные огнём и прохладой ночи, заставляя хоть на минуту забывать о своих ролях в пьесе под названием «Жизнь». А на утро снова ссориться, драться, выкрикивать колкости. Снова играть роли строго по сценарию. Им так надоело это. Эгоистичные и одинокие воспоминания будут крепко хватать за рукав, сколько бы времени не прошло, криво усмехаться ему ночными кошмарами и, что самое мучительное, шептать на ухо имя, поглотившее всё вокруг и его самого: «Лихт Тодороки. Тодороки Лихт». Лоуллес не раз задумывался, что через каких-то несколько десятков лет он потеряет своего Ангела, после которого останется лишь тире между двумя датами. И каждый раз вспоминая об этом, с его губ срывался нерный смешок и слезы лились из глаз произвольно. Он больше не представлял свою жизнь без него. Вампир осознавал свою глупость, наивность, свою беспомощность. Но ему так хотелось его защитить. Он — его слабое место, то единственное, что он так настойчиво бережет. Единственное, что у него осталось.