Какая же ты киса, Фарафонов.

      Люди иногда совершают странные и нелогичные поступки, особенно когда эти люди оказываются оборотнями-котами. Я должен был заподозрить, что с ним что-то не так, еще когда он вытерпел меня пьяного при нашем первом знакомстве. Так вот: при подобном раскладе мне давно уже должны были вьебать по щам, потому что какого хуя я вытворяю вообще, а не делать так, как поступает Гена. Мозг настойчиво кричит, что надо остановиться, руки уже стягивают футболку, комкая её и бросая куда-то за спину Гены, руки уже гладят его живот, грудь, руки очерчивают волосы, руки… -Опять? — я, не сдержав улыбки, смотрю на освещенное не выключенным мной светом в ванной лицо Гены и вижу кошачьи ушки. Его лицо, такое расслабленное и возбужденное, мигом заменяется смачным фейспалмом, а штаны чуть сползают, освобождая неугомонный хвост. -Киса Фарафонов, — смеюсь я, — я знаю игру, в которую хочу с тобой сыграть, — это звучит как-то слишком пошло. Даже хуже, чем задумывалось. -Ты что, прям так хочешь? — Гена, мягко говоря, недоумевал. — Я тебя хочу, — чешу его у начала хвоста так, что его пробирает насквозь мелкая дрожь. — Да и кем-то другим ты от этих ушек не стал.        Гена улыбается, а после заливается диким смехом, сквозь него спрашивая: — Не думал сменить фамилию на «Панин»? -Сначала нужно веское основание.       Он выгибается подо мной, стонет, царапает спину, поглаживая царапины хвостом, уши прижимаются при особо сильных толчках, а я целую его в висок, извиняясь, но ничего не могу с собой поделать: то ли альфа слишком разбушевался внутри, то ли его кошачья натура и меня превратила в зверя. Кровать, явно не рассчитанная на такое, бьется о стенку, и я будто чувствую ненависть и зависть наших соседей.        Все было слишком неправдоподобно. Я и сам не верил до конца, что это происходит. В голове будто на повторе играла «Мата Хари», и мне уж точно не хотелось её выключать. Хотя бы до утра.       Солнце все же пробилось сквозь плотные шторы, и я проснулся. Было рано. Часов рядом не находилось, но я и без них чувствовал, что было рано. Гена мурлыкал у меня на груди, прижавшись всем телом. Я, по инерции поддающийся всем своим порывам, поцеловал его в лоб и почесал за ушком. Они все еще были при нем (похоже, пора привыкать к Гене в шапке). Утро было таким… легким, что ли. Будто на улице лето, а не преддверие Нового года.        Гене, сколько я его знаю, всегда приходилось копаться в себе, отрываться от мира на несколько дней или неделю, чтобы разобраться, что он чувствует. А у меня — хоть это и изрядно подзаебало — в который раз вырисовывается строчка на подкорке. Это происходит медленно и неторопливо — ведь спешить и некуда; три слова выписываются одновременно и в сердце, чтобы остаться там, наверное, навсегда. Такие простые, произнесенные столькими людьми бессчетное количество раз, но каждый — трогающие.

«Я люблю тебя».

      Оттого «хочу тебя» звучит как «хочу быть с тобой», оттого улыбка сама собой вырисовывается на лице, оттого внутри что-то расцветает.       Что ж, я влюбился, осталось только писать про тебя песни.