Игра в защитника.

У его отца на руке - имя матери, а у матери - имя отца. Финдекано же не верит во всю эту чушь. Он не знает, как это, зачем это, что это за магия. Наверное, так Эру решил. Майар Намо таким образом дают им подсказки, оставляя на телах эти отметины. Финдекано не хотел бы знать имени того, кто ему предназначен. Ему хочется выбирать самому, кого любить. Осознание того, что все дороги все равно ведут к его Судьбе, тяготит Финдекано. Ему исполняется пятьдесят. По идее, в одно прекрасное утро он должен проснуться, а на его руке - метка, имя. Тонкий витиеватый узор; имя его певицы, той, которую он будет защищать и оберегать. От кого - ему неизвестно. Нужда в защитниках тех, кто творит Песнь, была во времена жизни под звёздами, когда нолдор ещё не пришли в Валинор и подвергались опасности. Здесь же им не от чего защищаться. Зачем тогда эти имена? Впрочем, для чего бы они не были нужны, Финдекано все равно не верит во всю эту чушь. Что ж, каждому по вере его. Ему пятьдесят один, и метки все ещё нет. Пятьдесят два, и метки все ещё нет. Это успокаивает Финдекано - возможно, ему дан шанс самому избрать себе возлюбленную, а может, он всю жизнь проведёт в одиночестве. Такие случаи известны: например, у кузена Макалаурэ метка - его же собственное имя. Обычно имя проявляется к пятидесятому дню зачатия; на внутренней стороне локтя, если ты воин, и чуть выше запястья, если ты маг. У Макалаурэ имени не было до ста двух, а затем проступило светлое "Канафинвэ" на предплечье, аккурат посредине. Не локоть, не запястье. Финдекано думал, каково это - быть самому себе певцом и самому себе защитником? Что ж, ему было бы интересно попробовать это, верь он в Предназначение. Но Финдекано все равно не верит в эту чушь. Он надеется, что это проклятие обойдет его стороной. *** Ему пятьдесят четыре, день ничем не отличается от других. Он с Туркафинвэ и Майтимо уехал на охоту, они с самого утра на ногах, и у него есть над чем подумать, кроме как над своей Судьбой. Тем не менее, к середине дня у него начинает чесаться запястье. Даже не чешется - свербит неимоверно, и Финдекано, не глядя, пытается почесать его сквозь плотную кожу наручей и перчаток. Затем они с кузенами втроём сидят у костра, довольные и уставшие, и тогда Финьо снимает и перчатки, и наручи. Он подкатывает рукава до локтей. На запястье красное пятно, похожее на ожог, будто он на секунду прикоснулся к чему-то горячему и ошпарился. Пятно нестерпимо жжется, и Нолофинвион, не выдержав, чешет его, расцарапывает едва ли не до крови, и не только его - все предлечье. Под пальцами начинают проступать какие-то завитки, и Финдекано сначала замирает, охает, и чешет с большей силой, цепляя кожу ногтями, словно пытаясь содрать знаки, выцарапать из себя, выдрать вместе с венами, с куском руки, если потребуется. – Не трогай! – крикнул ему Туркафинвэ, крепко взял кузена за запястье и повернул к себе внутренней стороной. Финдекано пытался вырваться, но Турко дал понять, что он не отпустит, даже если ему придется вывихнуть руку Нолофинвиону, и Финьо затих. – Тут только одна буква, – удивленно произнёс Тьелкормо. Буква и правда одна - "А". Никто из всех троих не знает, что это значит. Они решили поговорить об этом со старшими, может даже обратиться к валар и узнать, что это значит. Ни с кем они не говорят, и эта идея просто забывается, вылетает из их голов из-за происходящего вокруг. Финдекано помнит, что раньше, до того, как была изобретена письменность, Предназначенных находили по одинаковым пятнам, шрамам или тому, что в итоге стали называть родинками. Финдекано смотрит на тёмное "А" на запястье. Может ли это быть таким пятном? Но нет, пятно появляется - тонкая белая линия на правом запястье. Значит ли это, что у его Судьбы тоже будет такое пятно? Может, это шрам? И почему ему не подают знак обычным, принятым сейчас, способом? Через два дня на другой руке у него появляется "Р". Ещё через семь -"О". Кажется, майа Намо, которому доверили намекнуть Финьо на его судьбу, издевается над ним. *** Мама поёт. У неё и правда мелодичный и чарующий голос, и иногда Финдекано кажется, что колдовство - единственный метод справиться с капризами маленькой Ирэт. Мама поёт, и Аракано засыпает под ее голос подозрительно быстро. Может ли он так же? Отец действительно производит впечатление воина. Может, родись он под звёздами, из него вышел бы неплохой воин. Финдекано не уверен, действительно ли ему хочется видеть или знать, как сражается отец. Сражение означает потребность защищать свою жизнь или отбирать чужую. Финдекано не хочется ни с кем сражаться. Тем не менее, лезвие Феанорова меча сверкает у подбородка Нолофинвэ, и Финьо только и может, что стоять и смотреть. Предчувствие чего-то страшного висит в воздухе - обещание войны - и эльфы невольно отступают подальше от Финвионов, предоставляя им возможность самим разбираться в своих отношениях. У Финдекано пусто в голове и тревожно на душе, когда он идет домой. Он не слушает Нельяфинвэ - тот втолковывает ему что-то, но Финьо не может сосредоточиться и его раздражает тон, которым обращается Майтимо к нему. Он не слушает Нельяфинвэ - извиняется и сворачивает с тропинки, ведущей к садам . Ему нужно побыть одному. Позже он сидит на лавке у своего дома, и на локте у него горит "С". Буквы появляются в разных местах, совершенно неожиданно: когда он гуляет, когда он занимается, когда он просыпается. Его друзья – Нельяфинвэ, с которым у него вышло восстановить хрупкий мир (но темы отцов они не касаются) и весь Третий Дом – смеются над ним. По-дружески, конечно. Но видно, что они тоже озадачены. Они с Майтимо сидят на берегу реки, когда на Финьо в очередной раз начинает проступать буква. Это почти безболезненно теперь, и Финдекано уже почти привык. На нем нет рубашки, и буква "М" жжется, прожигает дыру в груди - ровно над сердцем. Финьо только вздыхает. – Может, все-таки спросим у кого-нибудь из майар или валар? Это странно, ты и сам знаешь. – Странно, – эхом соглашается Финдекано. – Не расстраивайся, – пытается поддержать его Майтимо и кладет теплую ладонь на левое плечо друга, как раз туда, где проступила " Э". – Придёт время и все станет на свои места. Если хочешь знать, ты не один, у кого странности с меткой. – У тебя тоже? – Нолофинвион поднимает на него взгляд. Ему не легче оттого, что он не один, и ему не легче оттого, что у Майтимо тоже непонятки, но ему жутко любопытно, что же с Нельяфинвэ не так. – Не со мной. У Турко имя Атаринкэ на запястье. Атаринкэ не знает пока что, но думаю, когда это выяснится... – О, – вздыхает удивленно Финдекано. – Не знал, что Турко поёт. – Использует песни силы на зверях и стрелах, – неохотно поясняет Майтимо. – Заклинает их. Финдекано думает над тем, нормально ли это - когда твоим Предназначенным является твой брат. Нельо, видимо, понимает, чем озадачен друг. – Ну, не всегда тот, чье имя у тебя на руке, является твоим возлюбленным, – немного смущаясь, добавляет Майтимо. – Иногда это брат, друг - тот, кто будет тебя защищать. Или кого тебе предстоит защищать. Майтимо говорит это тихо, задумчиво. Майтимо уже сто тридцать, и Финьо интересно, чье имя проступило на его коже. – А ты? – А что я? – Защитник или певец? – Не знаю. Финдекано не верит ему. Сколько Финьо себя помнит, Майтимо всегда носил рубашки с длинными рукавами, наручи, украшал рисунками хной кожу, то есть, делал что угодно, лишь бы никто не заметил или не увидел надписи. Стал бы он скрывать руки, если бы не было там чего-нибудь? – Ты стыдишься этого? – Чего? – Имени. – Нет никакого имени. Они замолкают и больше не говорят на эту тему. Но это не значит, что Финдекано не интересно. Майтимо смотрит на его отметины слишком долго, много думает над этим и даже уговаривает Финьо спросить совета у майа Намо. Майа смеётся и говорит, что это нормально. Финдекано хотел сам выбрать себе судьбу, сам найти того, кто предназначен ему - что ж, он получил такую возможность. Больше майа ничего не отвечает, и Финдекано ещё несколько дней ходит мрачнее тучи, не в восторге от того квеста, который ему устроили майар. В конце концов, понимает Финьо, выбора у него все равно нет, все уже решено за него, а эта головоломка - издевка над его желанием иметь свою волю. Ходить с этими издевательствами ему всю свою бесконечную жизнь, и старшему Нолфингу это кажется унизительным. Нельяфинвэ пытается его успокоить и поддержать. Он и сам кажется печальным, и постоянно смотрит, смотрит на буквы, гладит пальцами знаки, касается белой линии на руке и молчит мучительно долго. Методы у Нельяфинвэ, конечно, своеобразные, но Финьо не привыкать. Они работают, и это главное. Когда Майтимо прижимает руку Финьо к своим губам, касается "Д" на внутренней стороне ладони, Финдекано совсем-совсем не против, да он только за, и мрачные мысли не помешают ему наслаждаться обществом любимого друга. Прямо сейчас у него есть Нельо, и Нельо более чем достаточно. Финдекано не знает, как отвечать на ласки Майтимо – вообще понятия не имеет, что ему следует делать – да и Нельо касается неуверенно. Видно, и сам не вполне понимает, что дальше. Но руки у Майтимо тёплые, и губы – тёплые, и Финьо льнет к этому теплу, неловко, осторожно кaсается губами чужой кожи. И когда Нельяфинвэ толкает любимого на кровать, когда они сидят друг напротив друга, пока лишь изучая тела друг друга и свою реакцию на касания, Финдекано понимает, что это его шанс. Он целует жарче, порывисто стаскивает с друга рубашку и целует его сильные плечи. Затем он берет в свои ладони чужие руки и прижимается губами к пальцам, костяшкам, поворачивает руки Руссо – тут рыжий дергается, пытаясь вырвать левую руку, но Финьо поднимает на него взгляд и смотрит строго – и мягко проводит языком от запястья вверх по предплечью, до внутренней стороны локтя, его взгляд различает символы среди узоров хной, и ох ... "Финдекано", читает он, и касается букв пальцами. Майтимо отводит взгляд, боясь реакции Нолофинвиона, но тот не расстраивается, не злится и не обижается. Он глядит неверяще, касается задумчиво кожи кончиками пальцев, ласково поглаживает чужие руки, а затем улыбается. Финьо выглядит восхищенным, обрадованным и удивленным. – Ох, Майтимо, – выдыхает он счастливо и тянется к губам Феанариона. – Почему ты так весел? – хмурится Нельяфинвэ. – Неужели ты не понимаешь, что... – Тише, – выдыхает в губы Финдекано. – Все потом. А потом Майтимо расслабляется, сдаётся на милость Финдекано, тихо постанывает, и они оба улыбаются, улыбаются так много и так искренне, как не улыбались никогда раньше. Эта нежная улыбка появляется на их губах, только когда они смотрят друг на друга, когда касаются друг друга. Финдекано не может налюбоваться рыжим, почти не отводит взгляда от него, и, хоть он и не верит во все это, его имя на чужой руке – на руке его Майтимо – заставляет Финьо чувствовать себя счастливым. И они целуются до боли, и хоть на Финдекано нет имени Руссандола, но Финьо умеет так шептать его, так чувственно целовать Майтимо, что никакие метки на коже не нужны. Нельо и так знает, что они двое принадлежат друг другу, предназначены друг для друга, и он говорит это в пылу страсти Финьо, а тот смеётся и затем стонет, цепляется за Майтимо и крепко целует его, подтверждая слова кузена. А затем они оба лежат неподвижно, и Майтимо не хочется видеть буквы чужого имени на столь любимом теле. *** – Зачем ты прятал его? – спросил Финьо чуть позже. – Знал, как ты к этому относишься, и не хотел, что б ты чувствовал себя обреченно, – тихо пояснил Нельяфинвэ. – А потом и у тебя появилось имя, только не моё. И я не хотел ни к чему тебя принуждать. – Ты вообще не хотел, чтобы я когда-нибудь об этом узнал. – Да. Финдекано улыбнулся нежно и задумчиво, коснулся огненных волос, уткнулся носом в щеку. – Я сделаю татуировку, – прошептал он на ухо Руссо, одновременно нежно поглаживая кончиками пальцев его бока. – Я не думаю, что это так важно и что это действительно что-то решает, но если это так важно для тебя, то я набью себе твоё имя на запястье, прямо поверх "А". Какое из них ты хочешь видеть на мне? Материнское или отцовское? – Не надо, Финьо, – нахмурился снова Нельяфинвэ, и Финдекано захотелось стереть это выражение с любимого лица. – Это притворство ничего не изменит. – Это не притворство, – поджал губы Финдекано. – Или ты думаешь, что и мои чувства - тоже притворство? – Нет, я так не думаю. – И ты все равно позволишь каким-то пятнам на мне становиться между нами? Ты сам говорил, что Защитник не всегда любовник. – Но я хотел бы быть им, – тихо сказал Майтимо, гладя чужую щеку. – Когда-нибудь появится тот, чье имя у тебя на теле, и у вас будут одинаковые белые полосы на руках и связанные нитями более прочными, чем нити Вайрэ, души. И он станет тебе ближе всех, так как даже мыслить вы будете одинаково, и он заберет тебя у меня, а от меня словно кусок оторвут, потому что я принадлежу тебе, а ты мне – нет. Голос его дрогнул, и вместе с ним дрогнуло что-то внутри Финдекано. – Не говори ерунды, – ответил Финьо, целуя веснушчатые щеки Руссо. – Не найдется в мире того, кто был бы мне ближе тебя. Я уверен в себе, в тебе и в том, что чувствую, и я знаю, что это долговечно и неизменно. И я хочу, чтобы ты тоже был уверен во мне. Разве мы не выбираем себе пару лишь раз? – У Финвэ было две жены. – И ни у одной из них не было одинаковых с ним меток. А знаешь, у кого были? – у Ольвэ. – Верно. Это лишь подтверждает то, что Защитник в первую очередь нужен для защиты Творящего Песнь, пока тот поёт. Они близки по духу, да, но разве не любил Финвэ своих жен так, как никого не любил? Майтимо молчал. – Но если ты так переживаешь, то вспомни: у тебя на руке моё имя, я тебе предназначен, я твой - чего же ты боишься? – Нет, – покачал головой Нельо. – Это я буду тебя защищать, и ты будешь мне дороже всего. А ты не будешь петь для меня, и я не буду близок тебе так, как близок мне ты. – Давай ты позволишь мне самому решать, петь для тебя или нет, хорошо? – промурлыкал Финдекано уже в губы Майтимо, сжимая его щёки ладонями. Майтимо вздохнул, но успокоился и позволил втянуть себя в долгий поцелуй. И позже, хоть они и не говорили об этом больше, но заметно было, что это тревожит Нельяфинвэ. Тогда он сделал татуировку. Она почти не отличалась от имён на руках у других, и изящное "Майтимо" на запястье у Финьо напугало Нолофинвэ до такой степени, что он едва не схватился за сердце. Потому Финдекано стал носить плотные широкие браслеты. Сестра научила его, как с помощью косметики скрыть пятна-буквы и сделать это правдоподобно; впрочем, никто и не подвергал сомнениям татуировку, никто не стал проверять, есть ли символы на теле. У Майтимо тоже было имя Финдекано на теле, и это уже служило весомым доказательством. Феанор не захотел обсуждать это. Он предпочитал игнорировать приглашения Нолофинвэ в свой дом для беседы. Затем им стало не до Финдекано с его символами. Свет померк, и во тьме загорелись костры факелов, послышались испуганные и возмущенные реплики эльфов; нолдор собирались в Исход. *** Стоя на берегу, Финдекано ощущал, как жгло огнём буквы. Корабли пылали, и "М" хотелось соскрести с кожи, содрать, выцарапать из себя вместе с сердцем. *** Во льдах он часто ощущал фантомное тепло от знаков на своём теле, от белой полосы. Он гладил окоченевшими пальцами левой руки правое запястье, и казалось, что оно горело, согревало своим теплом кончики замерзших пальцев, хоть и оставалось холодным наощупь. Он пытался петь, добыть хоть каплю тепла, но песни стихий – не его призвание. От холода закрывались глаза, трескались губы, и он не был в состоянии издать хоть какой-нибудь более-менее мелодичный звук. Да и сил наскрести в себе не смог. Финдекано малодушно – как думал он сам – надеялся, что они дойдут до земли, на которой не будет холода, и там он встретит того, чье имя носит на себе. Того, кто и правда смог бы его защитить. Майтимо должен был его защитить, но он не смог спасти Финдекано от холода и тьмы. Что же, ещё один аргумент в пользу того, что все эти имена, все эти Защитники-Творцы – ерунда. Финдекано мог справиться сам. Если Нельяфинвэ должен был вечно защищать его, то где он сейчас? Уже давно на другом берегу, наверняка греется у костра. Татуировка жгла не хуже отметин. Пожалуй, подумал Финьо, с ней он поторопился. *** Глупо было ожидать того, что Первый Дом станет просить у них прощения. Никто не подошёл к ним, никто не помог. Кажется, их даже возненавидели ещё больше – за несгибаемую волю, неугасимую жажду к жизни и упертость. Они поставили шатры, развели костры и сели кругом, как во льдах. Только здесь не было такого пронизывающего ветра и движущейся поверхности под ногами. Финдекано стоял на твёрдой почве, но все равно ощущал, как движется льдина, слышал, как плещется холодная соленая вода под слоем льда. Земля ушла у него из-под ног, он облокотился о дерево – дерево! – и шумно втянул прохладный воздух. Влажный, не сухой и обжигающе-ледяной. "Кто-то может провалиться в воду, – мелькнула мысль. – Лед впереди слишком тонкий". Он оглянулся: члены его семьи сидели у огня и грели озябшие руки, нолдор его дома занимались своими делами – варили еду, сушили одежду. Чуть поодаль виднелось поселение Первого Дома. Никто не пришёл к ним оттуда, и никто не предложил им помощь. А приняли бы они ее? Мелькнула чья-то тень, и Финдекано обернулся, заметив, как кто-то спрятался за дерево. – Стой на месте, – спокойно и властно сказал Финдекано. За прошедшие годы он в идеале освоил искусство приказывать - иногда лишь приказ взять себя в руки мог привести в чувство убитую горем жену или запаниковавшего ребёнка. Тень замерла. Финьо вгляделся – это не был член его дома. – Выйди на свет. Некто повиновался, и перед Финдекано предстал эльф. Самый обычный, разве что одежды его не походили на одежды Первого дома или нолдор вообще. – Представься. – Ривлиг, господин, – эльф поклонился. Финдекано заметил лёгкий акцент, и говорил юноша непривычно, нескладно, но хотя бы внятно. – Я и мои братья жили в этих местах независимо от иных народов, и присоединились к нолдор Первого Дома, когда они сошли на берег... – Тогда ты, должно быть, знаешь, что эльфам Дома Феанора не рады здесь, – заметил Финдекано. – Я знаю, и я не хотел нарушать ваш покой или мешать вам, – затараторил эльф, извиняясь через слово. – Никто из нашего дома не осмелился бы потревожить вас, и хоть вы заняли территорию нашего лагеря, – Финьо на этом месте фыркнул. – эльфы не смеют даже смотреть в вашу сторону. Но вы пришли со стороны Вздыбленных Льдов, а там только ледяная пустыня и мрак... – Верно, – согласился Финдекано, и не смог не добавить со скрытым вызовом и, может, даже гордостью за свой народ: – Мы пересекли эту пустыню. Эльф поднял на него шокированный и восхищенный одновременно взгляд. – Быть того не может! – охнув, всплеснул руками Ривлиг. – Мы догадывались, но поверить в это было совершенно невозможно. Ваш народ все больше удивляет меня! Но позволь продолжить, я не договорил. Я здесь потому, что мне стало любопытно, и никто из моих собратьев не отважился подойти к вам... Не гони меня, прошу! Я не шпион и не враг вам. Мне лишь интересно послушать. – Я не стану выгонять тебя, Ривлиг, – успокоил синду Финдекано, хоть и чувствовал иррациональную неприязнь к юноше. Ривлиг не жег корабли, нужно помнить об этом. Интересно, он вообще знает, что сделали члены его дома? Знает ли он о предательстве и братоубийстве? – Но я думаю, что не все здесь будут так лояльны к тебе. Мой Дом пережил много бед и печали из-за Дома Феанора, и любого из вас будут презирать и ненавидеть. – Я знаю место, где можно спокойно посидеть и поговорить. Там редко кто бывает. Ты – извини, как мне обращаться к тебе? – не против моей компании? Неизвестно, кто дернул Финьо за язык, что подсказало, будто сбежать вечером от семьи в укромное место с синдой-перводомовцем – хорошая затея, но Финдекано, не думая, произнес: – Просто Финдекано. Я не буду против рассказать тебе о переходе через Хэлкараксэ, если ты в ответ поведаешь мне о том, что произошло здесь за все время, что нолдор живут на берегу этого озера. – Я буду рад, – с готовностью кивнул Ривлиг. – Идём, я покажу дорогу. И они пошли. Дошли до самого берега, и Финьо повели тропинками сквозь заросли высокой травы, и довели до ив. Бурьян и заросли диких кустов скрывали место меж корнями ивы, где и расположились оба эльфа. Финдекано чувствовал себя глупо и неуместно здесь, сидя в корнях деревьев, рядом с бойким и любознательным Ривлигом, но при том – на удивление спокойно. Новое светило, к которому за несколько дней эльфы уже успели привыкнуть, только-только скрылось за горизонтом. Ривлиг говорил, не умолкая. От него Финдекано узнал о короле Маглоре, и о том, что нолдор научили их делать тонкие и лёгкие, но прочные ткани, и о Битве Под Звёздами, и об ужасных барлогах, и... Он не мог отрицать своего беспокойства, нарастающего с каждым словом Ривлига. – А где же Майтимо? Если ты говоришь, что Макалаурэ, то есть Маглор – правитель нолдор сейчас, то где же Майтимо? – Майтимо? – задумался Ривлиг. – Мне незнакомо это имя, хоть я и знаю почти всех нолдор. Должно быть, тот, о ком ты говоришь, исчез или погиб ещё до того, как я присоединился к Первому Дому. Это произошло чуть позже битвы, мои братья помогали нолдор отбить атаку. – Майтимо, – снова произнес Финьо, и уточнил. – Старший брат Макалаурэ. – Мне не говорит это имя ни о чем, – с сожалением ответил авари. – Брат короля... Макалаурэ? Я редко слышал это имя, и с трудом ассоциирую его с нашим правителем. Здешние эльфы говорят на ином наречии, и с трудом выговаривают квенийские имена. Король взял себе имя, подходящее для нашего языка - Маглор. Почти у всех нолдор есть второе имя на синдарине сейчас. – Ты довольно неплохо говоришь на нашем языке. – Они схожи в чем-то. Выучить его было просто. – Возможно, ты просто знаешь его под другим именем? – предположил Финьо. – Такой высокий, рыжеволосый, самый старший из сыновей Феанаро... – А! – воскликнул Ривлиг. – Лорд Маэдрос! Что же ты сразу не сказал? Я видел его лишь однажды, много лет назад, и с тех пор... Финдекано будто ударили по голове чем-то тяжёлым. – Прости, как ты его назвал? – слабым голосом поинтересовался Нолофинвион. – Маэдрос, – послушно повторил синда и добавил с гордостью: – Это мой брат дал ему это имя. Как и большинству нолдор, в принципе – знаешь, он умеет подмечать детали и придумывать не просто удобные, а подходящие имена. Брат близко дружит с лордом Келегормом. Возможно, он и тебе подходящее имя подберет. Финьо не слушал его. "Маэдрос", пульсировало у него в голове, и белая полоса словно вспыхнула огнём. "Маэдрос", вот, все верно, теперь все как надо. "М а э д р о с" переливалось на языке у Финьо. Маэдрос, все как нужно – "как влитое сидит" – и как он мог не заметить, как раньше не догадался, не додумался, глупый, вот оно, вот оно... – И что с... – Майтимо. – с лордом Маэдросом? Почему ты в последний раз видел его так давно? – Его взяли в плен, – пояснил Ривлиг. – Много лет назад. – И его не пытались освободить?! – Нет. Финдекано, вскочив было на ноги, тяжело осел на землю и облокотился спиной о ствол ивы. – Весь отряд, сопровождавший его, перебили, – тихо добавил эльф. – Никто не выжил. После Моргот отправлял послание с требованиями и обещал отпустить лорда, но король отказался выполнять их, и... Мы не думаем, что после этого он мог оставить Маэдроса в живых. До них доносился гомон и шум, свойственный для любого поселения, но Финьо не слышал его. "Но он жив, – думал Финдекано. – Ведь если бы он погиб, я бы что-то почувствовал, верно? Я бы что-то ощутил? Финвэ говорил, что он почувствовал, знал точный момент, когда душа Мириэль отделилась от тела, и я бы тоже понял, если бы... – Прости за вопрос, Финдекано, – тихо обратился к собеседнику Ривлиг. – Но кем он тебе приходился? – Другом, – с запозданием ответил эльда ему. Ривлиг улыбнулся уголком губ и накрыл тёплой ладонью левое запястье Нолофинвиона - как раз то место, где было выбито "Майтимо". Увидел ли он? Понял ли? – Зачем же спрашиваешь, если и так знаешь? – устало выдохнул Финьо. – Я не знаю, – покачал головой Ривлиг. – У нас это называется иначе, чем у вас, и смысл другой. Потому и спрашиваю - я все ещё не разобрался в этом аспекте вашей культуры. Мало кто согласен рассказать о чем-то столь личном. – Я не готов, – заранее предупредил Финдекано, поняв, к чему клонит авари. – Извини. – Понимаю, – Ривлиг отвернулся. Казалось, он и правда понимал. *** Через несколько дней к нему пришёл Тьелкормо. Не Келегорм– слишком уж грубым было это имя, неподходящим для Турко, такого Турко, которого помнил Финьо – ассоциировать давних знакомых с их новыми именами было невозможно. Они звучали булькающе или шипяще, свистяще или звеняще, глухо, словно удар о полое дерево. Все, кроме одного. – Ривлиг уже рассказал тебе о том, что произошло, верно? Турко пришёл один, в частном порядке и тайно. Отец уже несколько дней вел переговоры с Макалаурэ, и холодную ненависть, источаемую обеими сторонами, обоими домами, Финдекано ощущал кожей. Финдекано был уверен, что Турко не был невиновен. Финдекано был уверен, что своей вины Турко не то что не признавал – он ее не ощущал. Не осознавал, что его могут ненавидеть,что его могут не простить ( а за что прощать?), что он может быть в чем-то неправ. Турко никогда не сожалел ни о чем, жил мгновением, настоящим. Корабли остались в прошлом – почерневшее дерево на дне залива. Но сейчас он стоит в палатке Финьо, пробравшись тайно, песней околдовав стражу, и говорить хочет сейчас. За что же Финдекано злится на него? Финьо понимал, что Турко искренне не понимал. – А говорил ещё, что не шпион, – усмехнулся Финдекано, однако это не была дружеская ухмылка, и говорить с Тьелкормо было почти физически противно, неприятно, мерзко. – Майтимо не участвовал в том, что... – Он не остановил вас. – Но он пытался. Только мы переплыли на другой берег, как он в первую очередь стал просить за тебя. Я бы хотел, чтобы ты не винил хотя бы его. А Финьо было плевать, чего хотел бы Турко. Финдекано молчал. Этого следовало ожидать, конечно, и Финьо отчаянно надеялся, что Нельо не предал бы его, но к знанию этого он оказался не готов. Он не верил, что Майтимо мог бы поступить так подло, но корабли горели, а значит, он был там, и он не сделал ничего, он не защитил. Финьо знал, что никогда в жизни Нельяфинвэ не пошёл бы против отца. А без приказа Феанаро этого бы не произошло. Было так просто рассуждать об этом, так просто было знать, что самый близкий сердцу Финдекано нолдо – предатель, что сама мысль о том, что Майтимо бы возразил, остался в стороне, казалась странной и неправильной, невозможной. Мысль о том, чтобы перейти Хэлкараксэ, тоже казалась странной и неправильной. – Уходи, Тьелко, – сказал он, едва сдерживая гнев, и отчаяние, и облегчение. – Прямо сейчас. Уходи. – Теперь ведь все стало ясно. Когда я услышал, как окрестили Майтимо авари, я сразу же вспомнил имя на тебе, и до меня тут же дошло. Только почему именно это имя, а не данное при рождении? И разве ты не найдешь в себе сил... – Уходи! – взорвался Финдекано. – Убирайся прочь, и никогда не подходи ко мне, моей семье или нолдор моего дома больше! Найду ли я в себе силы? Найду ли я?! Что ты можешь знать о моих силах? Ты знаешь, сколько их ушло на то, чтобы добраться сюда, чтобы не заснуть навсегда во Льдах? И ты смеешь говорить мне о моих силах! Думаешь, можно вот так взять и забыть все, что вы сделали? Ты просишь меня найти силы на прощение, но тебе не интересно, остались ли они, и хочу ли я вообще прощать его, тебя или кого-либо из вас. Убирайся, уходи сам, пока тебя не выволокли, и никогда не смей даже заикаться об этом при ком-либо из моего народа. И не приходи сюда больше. Чего стоишь? Прочь! И Тьелко ушел. Он не ощущал себя пристыженным, удивленным, печальным, уязвленным или рассерженным. Он пришёл, предложил информацию, предложил дружбу – в своеобразной, конечно, манере, но это была попытка наладить общение – и ее не приняли. Келегорму не впервой получать отказ, и от этого отказа ничего внутри не сломалось и ничего в жизни не поменялось. Что ж, Финьо не хочет - его дело. Турко мог лишь пожать плечами и пойти по своим делам. Финдекано же чувствовал себя совершенно разбито. *** Смотреть на то, как отец пытается сдерживать свою недоброжелательность, а Макалаурэ пытается быть вежливым, но притом не потерять мнимого достоинства и не вызвать гнев нолдор дома-соперника было физически больно. Фингон, как назвал его брат Ривлига – и ему, на удивление, шло это имя, оно ему нравилось –видел, как в бездну, зияющую между их домами, когда-то бывшими одним большим народом, катится хрупкий мир, спокойствие и надежда на нормальную жизнь на этом берегу. Моргот дышал им в спину почти буквально – по вечерам зловонный туман расползался от Ангбанда во всех направлениях, и дышать становилось трудно, а увидеть что-либо дальше, чем на семь шагов от себя - практически невозможно. В этом тумане нависшая над ними угроза ощущалась как никогда явно, напоминая, зачем они пришли сюда, с кем имеют дело. Неизвестно, кто или что могло рыскать в этом темном мареве, и порой Финьо, засидевшемуся у костра, казалось, что он чувствует чужое присутствие за спиной. Знаки на теле все чаще привлекали внимание носителя к себе различными неприятными ощущениями, и иногда Финдекано, задумавшись, мог поклясться, что различает знакомый голос на грани слышимости. Голос он слышал и во сне, и тогда звал в ответ, и голос откликался, но слишком было тёмно, и Финдекано блуждал без ориентиров в этой темноте, надеясь лишь на удачу. Все это действовало на нервы. Не было никакого иного способа, чтобы воссоединить два дома, находящихся на грани войны друг с другом и на грани уничтожения Врагом, и более того, не было никакого другого способа успокоить себя. Финдекано знал, что в ином случае он будет слышать голос до конца веков, если доживет до него, и сам себя не простит, если не попробует – он лучше их, он не бросит брата, он попытается, он выше грызни и выше обид, у него просто нет выбора, да и кто, если не он? Кто сможет отказаться от гордости и от обид, от слов обвинений, въевшихся с холодом в кожу, ради призрачной, но высокой цели? Кому теперь нужен этот мир, кроме него, кому теперь нужен Майтимо? Никто не верит, что он жив, а Финьо не просто верит, он знает. И он отважился. *** – Тише, тише, хороший, – шептал Финдекано, успокаивая больше себя, чем кузена. Он все еще не верил, что нашел Майтимо, живого, и лучше бы ему умереть самому по пути сюда, чем увидеть любимого в таком состоянии. Он должен был быть готов к подобному, да, должен был, но в действительности нервы Фингона оказались куда слабее, чем он ожидал. Он позорно разрыдался, стоя под скалой, и голос его дрожал, когда он призывал Владыку Ветров и все своё мужество, зачаровывая стрелу для своего ближайшего друга. Тот совсем был без сил, и слабо держался исхудавшей рукой за Фингонову шею. – Ты пришёл. – Не говори ничего, не трать силы, – сказал Финдекано и прижался губами к чужому виску. Запах пота, крови и грязи ударил в нос еще когда он только приблизился к другу, но сейчас стал почти невыносим, и Финдекано едва удержал себя от того, чтобы вытереть губы рукавом и проплеваться. Ну, потом ещё будет время. – Я звал. Я не думал, что ты услышишь. – Молчи же! Он, наверное, с сотню раз ударил по наручнику, но тот не поддался. Он ковырял твёрдую чёрную породу лезвием кинжала, но не смог даже поцарапать поверхность камня. Цепь была прочна, и... Финьо не представлял, что теперь им делать. – Убей, – устало попросил Майтимо, и от того, как обыденно и безэмоционально он посоветовал это другу, Финдекано передернуло. Он вцепился правой рукой в цепь, затем двумя, уперся ногами в скалу, но та держала крепко. Взгляд зацепился за белую полосу на собственном запястье. – Тише, хороший, – произнёс он снова так спокойной и твердо, как мог, хотя от мысли о том, что ему придётся сделать, хотелось в голос рыдать. – Будет больно, но ты терпи. Кажется, я нашёл выход. *** Майтимо приходил в себя долго, но когда он, наконец, смог адекватно оценивать окружающую обстановку, то первое, что он увидел – сгорбленную фигуру Финдекано, задремавшего на стуле возле его кровати. Он осторожно взял левую руку Финьо в свою ладонь, тоже левую и единственную теперь. Погладил большим пальцем "Д" на внутренней стороне ладони, "А" – и татуировку, "Майтимо" – на запястье и "Р" на предплечье. В татуировке больше не было нужды. – Теперь ты доволен? – тихо спросил проснувшийся Финдекано, но без упрека или злобы в голосе, лишь с усталостью. – Более чем, – слабо улыбнулся лорд Маэдрос. Финьо потянулся к нему первый, и Майтимо потерся щекой о чужое плечо, прижался грудью к груди, обнял так крепко, как мог, а Финдекано все повторял "Тише, хороший, тише, ну-ну" и гладил худую спину. Он мог ощутить под пальцами каждый позвонок, каждое ребро Маэдроса, и кожа его была прохладной и словно совсем утратившей цвет, и сам он вздрагивал от прикосновений Финдекано, хотя и тянулся к ним. А затем Финьо почувствовал, как трясется его друг, услышал приглушенные судорожные вздохи, и прижался поцелуем к рыжей макушке. – Прости, – едва различил сорванный шепот Финдекано. Не было нужды уточнять, за что. – Я простил, – соврал Финдекано. Он уложил друга обратно, укрыл его потеплее.– Спи. Тебе нужно восстанавливаться. Маэдрос слабо кивнул и послушно прикрыл глаза – на сегодня свой ничтожный запас сил он исчерпал. О, сколько их понадобится Финдекано! Он ещё не простил Майтимо, нет, но самому Нельяфинвэ об этом знать не обязательно. Это будет долгий и болезненный процесс. Но Финдекано попытается. *** Шел пятый день битвы, и Маэдрос не смог его защитить.