Из сотни возможных причин

      Двоякое явление - болезнь. Сегодня ты пьешь пилюли и капли, завтра надеешься на скорое выздоровление или на неизбежную кончину. Оно само по себе и временно и постоянно. Здоровых людей нет - так полагал Александр. Иначе скучно было бы жить - шутил Антон Коробейников.       Что такое галлюцинации и бред Доктор хорошо знал с детства. Когда потирал друг о друга замерзшие пальцы в тщетной попытке согреть их дыханием. Матушка имела "особенность" проваливаться сквозь землю на несколько часов или дней, пока обеспокоенный юноша бегал по окрестностям Затонска в тщетной надежде ее найти. После по Петербургу, Твери... Находилась она всегда сама. Дома, на старом диване в гостиной она сидела вытянувшись "по струнке", теребя в руках бессмертный платочек с буквенной вышивкой. Мокрая или грязная, испуганная, с опухшим и красным от рыданий лицом. Рюши на темном платье мелко тряслись в такт ее телу.       Она долго молчала, а потом начинала проклинать. Мужа, сына. Дьявола - за то, что имел неосторожность с ней не расквитаться до конца. После того как под ее не слишком-то меткой рукой заканчивались целые предметы, молодой человек гладил ее по волосам, а затем отводил в покои и закутывал в верблюжье одеяло, привезенное некогда ее воздыхателем.       Время тогда текло бесконечно долго. Перед глазами не было ничего кроме трясущихся рук, тошнотворного красно-бежевого узора на шерстяном полотне и собственного отражения. Последнее нервировало больше всего. Худоба и бледность гимназиста сочетались как нельзя лучше, однако, не в лучшем свете. Смотреть на себя, когда она ревела за дверью, было невыносимо. Но не так невыносимо, как смотреть на себя же через стекла очков. Если не знаться с зеркалом, то ты не кажешься жалким хотя бы себе.       Он не понял, когда заболел сам. Точнее, не был уверен, что вообще когда-либо был здоров. Этот знакомый мужчина матери... Второй или третий по счету, лица и имени он не помнил, конечно. Помнил только, что последний хрипел и страдал приступами кашля. А пахло от него чем-то вроде нафталина.       Детство, проведенное в доме дяди... Он тоже не помнил. Или, как позже осветит этот феномен в своих трудах именитый Фрейд - не хотел вспоминать. Его дядя был человеком прагматичным и строгим. Он редко появлялся в родовом имении, извечно пытаясь расквитаться с долгами матери и ее почившего мужа, а когда появлялся – имел смелость заводить разговоры с юношей в обвинительном тоне. Элементы прошлого с каждым днем из предположений об игре разума превращались в уверенность. События переставали складываться в паззл, он не мог вспомнить, что и куда дел. Лишь только всплывающие в памяти мутные лица ни в какие картинки складываться не желали совсем.       Спустя почти двадцать лет Александр качал на руках мертвую жену, и не мог понять за что платит. Скупое на чувства сердце не хранило в себе и частички веры во всевышнее добро и справедливость, но что же это тогда, в самом деле?       Шизофрения.       Она бредила бесами и слежкой. Бродила по дому, ползала по паркету, днями и ночами что-то искала. А умерла потому, что не выдержало сердце. Из сотни возможных причин... Это раздражало.       Ольга рычала, царапала ногтями его худое лицо, а умерла смеясь, уткнувшись носом ему в шею. Ее темные кудри разметались по плечам, прилипли груди, ночная рубашка трещала на спине под длинными пальцами. Тогда он впервые заплакал. Так громко, так реально, что на языке ощущалась удушающая горечь непролитых ранее слез. Не единого раза в жизни Александр и думать не смел, что может быть так отчаянно больно. Что боль эта будет выплескиваться мощными толчками, душить твердой рукой несмышленого младенца. И захочется удавиться самому.       Его разум был его проблемой. Осознание себя как мыслящего человека Милца не покидало никогда.       Ни тебе Петербурга, Твери... дальше Затонска вылезти не удалось. Спустя полгода после смерти жены подающий большие надежды специалист покинул провинцию в надежде, что преследующий его по пятам недуг испарится. Теперь стало еще проще - никаких больных, тем более душевно. Александр относился к мертвым с уважением, но всегда знал, что толку от них даже меньше, чем от полена. Если по существу, работу не то, что хотелось бы любить... Он предпочитал относиться ко всему равнодушно, нежели со страстью. Вдумчиво листать страницы, двигать фигуры, нажимать на клавиши неспешно, не переживая о собственной ничтожности или превосходстве. Поэтому у него не было партнеров в настольных играх, и ни разу за свою долгую жизнь мужчина не испытывал влечения к карточным играм.       До тех пор, пока не появился Штольман.       Осунувшееся уставшее лицо сыщика навевало тревогу и непонятную тоску. Александр Францович знал его уже почти год, и Затонск, несомненно, оставил на нем свой след. А, может, Анна оставила. Девочка с чисто ангельским лицом, от появления которой по позвоночнику ползли мурашки, вряд ли осознавала, какую власть сосредоточила в своих руках.       Милц снял перчатки и бросил их в таз.       - Странно все это, - едва слышно произнес Яков, отворачиваясь к окну. Обычно он не избегал прямых зрительных контактов, но в этот раз Доктор лицезрел лишь его кудрявый седоватый затылок и прямую спину.        Он о Родине бывшего надворного советника не знал ничего. И об истинном роде его деятельности тоже. Ему достаточно было убедиться в том, что мир не здоров. Верно, существует воля чего-то высшего, потому что - видит свет,- после появления этих двоих в городе покатилась волна такой неразберихи, что и приличными словами не охарактеризуешь.       - Скажите, Яков Платоныч, вы, хоть на секундочку, верите в слова мадам ЛяФлю?       Он усмехнулся и опустил взгляд.       Вот так, голубчик, можете не отвечать. Все ясно было с самого начала.       - Memento mori, - лишь заставило сыщика на секунду придержать дверь, но он не обернулся, бесшумно исчезнув из мертвецкой.       Прошлое, прошлое... Что о прошлом?       Патоцкую Александр помнил хорошо еще по столичному окружению, но карты, впрочем, ничем не могут помочь, если у тебя смертельно опасный недуг. Один из той сотни. Ну... Или тысячи. Тысяч.       Красочные символы позволяют приоткрыть завесу тайны вашего будущего, но остальное зависит лишь от вас. Резкие приступы пугали Анастасию, и куда больше пугали ее сына. Худой, молчаливый мальчик вечно таскался с ней. Никогда не приветствовал, не отвешивал поклонов и не касался руки незнакомых ему господ. Жалкий, бледный, с цепким взглядом и угловатым силуэтом, однако, смотрел всегда в глаза с претензией на немой вопрос.       Мать не осуждала его. Она лишь горько качала головой, сетуя на несправедливую судьбу, на неосмотрительность высших сил и неблагородность кровей. Как-то не хватало того шерстяного покрывала, да только случай не тот вовсе.       Имени отпрыска он тоже не помнил. И тем более, никак не пророчил ему будущее куафера. Он бы теперь и не узнал его никогда.       Доктор вообще редко и с большой неохотой занимался тем, к чему душа не лежала. Если вообще брать душу, как нечто действительно существующее.       Патоцкая смеялась и тряслась, прямо как его мать. Худые руки так легко оказалось обездвижить, а малознакомая женщина внезапно оказалось частью личной серьезной трагедии. В связи с этим любые слова Александру Францовичу давались поразительно тяжело, а то самое, существующее, неистово болело, молило прекратить. Оставить или остаться. И чем сильнее она умоляла отпустить, тем больнее это било.       Доктор зажмурился и как можно сильнее прижал к себе неспокойное тело. Пора прекращать считать рубцы на сердце. Бестолковое занятие.       - Господи, ну скажи же мне что это за яд!.. Что это?!       - Плата за грехи, - прохрипела она, выгибаясь, - Расплата. На мне цепь прервется.       Патоцкая обмякла, и уронила голову ему на плечо. Доктор расцепил хватку, ощущая покалывание в пальцах, и выдохнул.       Сложнее всего в жизни избавиться от чувств растерянности и беспомощности. И в первом и во втором случае ты смешон, брошен и оттого унижен. Сейчас очень хотелось стряхнуть с себя пролитую на него ледяную воду истины, однако бесполезность сего осознать было легче легкого.       Цепь прервется.       Он уложил женщину на кровать, пытаясь отдышаться. Убрал с бледного лица темную кудрявую прядь, задержавшись уставшим взглядом на темных ресницах. На большее его не хватило. От мертвых мало толку, тем более, когда и живых касаться - сомнительное удовольствие.       - Предупредите Штольмана, - тихо сообщил доктор полицейскому. Дрожащей рукой он стер пот со лба и закрыл ладонью глаза.