С той стороны

Вместо глаз — были слёзы, Вместо сердца — был ужас, Вместо неба — была…

Сегодня твой день. День который ты любила. Я перестал чувствовать свой, уже очень давно, лет в 14, стоя в прокуратуре своего района и получая в этот раз паспорт, а не по шее. Ты смеялась когда я тебе это рассказывал, позже, ты многое просила мне пересказывать. Боялась. Забыть? Потерять? Воспоминания, они такие, пока что рядом, ты о них не думаешь, не чувствуешь что теряешь их, а ты. Я начал вести диктофонную запись каждого дня, как ты. Ведь я стал тем кто в полной мере, на своей шкуре познал весь смысл поговорки: «Что имеем — не храним, потерявши — плачем.» И я потерял. И я плакал. Настоящая буря зародилась в душе и не стихала. Ничто не могло остановить её. Ничто не могло оставить её тогда, как и не может вернуть мне её сейчас. Я чувствовал что умираю с ней, её боль стала моей. Но когда пришёл конец. я остался, потому что ты просила, потому что слёзы катились из твоих глаз, а ты не могла даже сказать мне, поэтому просьба была немой, какой была ты, тогда. И я остался. Хотя молил небеса, чтобы они забрали меня, но кажется моей жизни было не достаточно чтобы занять твоё место. Как много людей пришло на похороны. Я лишь усмехнулся. Да на нашей свадьбе было в сто раз меньше! Как сейчас помню тот день: я волновался. Сильно. Ладони потели, бровь и уголок губы с правой стороны лица постоянно дёргались в нервном тике. И вот она ты. В платье сшитом твоими руками, я видел лишь эскизы, это была первая причина, когда ты не впускала меня в свою студию. Хотя иногда я и сам не горел желанием туда заходить, всё равно увидеть хоть что-то было нереально, ведь ты прокуривала всю комнату кальяном так, что заходящий чувствовал себя ёжиком в тумане. Но это было не важно ты шла ко мне, под руку со своим отцом, не под свадебный марш Мендельсона, нет~ Ты и здесь у меня отличилась! Кажется это было что-то из творчества Чайковского, ты его любила. Я не мог тебя видеть, ты сделала фату скрывающую тебя от мира, скрывающей тебя и от меня. Скорее всего специально. Но вот пришло время её снять. И.. Ты… твоё лицо, твои волосы, ты не стала ничего делать лишнего. Никаких вычурностей. Твои волосы как всегда, шёлковым водопадом спускались ниже поясницы, лицо слегка тронутое макияжем на бархатной и нежной коже. Такая живая и такая моя. Как продолжение меня, а я продолжение тебя. И что же я теперь? Кто? Неполноценный. Урод. Без тебя. Ты всегда говорила что не хочешь быть старой, что не понимаешь как можно продолжать любить человека, когда он не молод и не красив, когда он похож на сморщенный изюм. Я тогда ответил что люблю изюм. А на десерт у нас вечером были испечённые тобой кексы с. Угадайте чем? Изюмом. Я любил её любой. Смеющейся очень громко в людном месте или в кинотеатре на сцене, где вовсе не было чего-то смешного. Плачущей навзрыд, уделанную по уши, в последствиях собственной истерики. В гневе крушащей всё подряд, беснующейся по поводу и без. Безразличную и безэмоциональную. Но то лицо. То выражение на твоём прекрасном лице. Которое я увидел, последним.. Я полюбить не смог. Агония, страдание и принятие неизбежного. То что ты смирилась с тем что оставишь меня, я простить не могу. Не хочу. Не получается. И лёжа в гробу, ты всё так же была прекрасна, красное платье, на пепельно-белой коже, тёмные волосы разметавшиеся красивым и незамысловатым рисунком по подушке, белые лилии, которые ты ненавидишь, зажаты в руках, и то, что я стерпеть не смог. Ты улыбалась. Улыбалась лёжа там, будучи уже по ту сторону. Тебя кремировали, по твоему желанию, а после я поехал развеивать твой прах над морем, напевая песню из пиратов карибского моря, песню «Весёлого мертвеца». Ну и жена у меня, настоящий клад. Жаль ты не феникс. И не возраждаешься из пепла, как бы мне этого не хотелось. И вот. Вместо глаз — были слёзы…