Чёрная звезда

POV Григорий. Поезд, устало стучащий колесами, запыхтел, загудел натужно и начал останавливаться. Я подобрался, вставая и забрасывая рюкзак на плечо, взял небольшой чемоданчик с пожитками и прошёл в начало вагона. Не успел я остановиться перед кулером с горячей водой, как мне в лицо дыхнула сигаретным дымом проводница, курившая перед выбитым наполовину окном. — Сядь, парень, рано ещё, — говорит женщина тучным ленивым голосом, вновь затягиваясь. Я смотрю на проводницу немного виноватым взглядом. Не терпится выйти из этого душного вагона. Да и на улице не лучше — воздух пропитан духотой, предвещающей скорый дождь. А ведь мне ещё повезло с местом. В нашем отсеке верхняя часть окна была выбита, поэтому прямо в лицо обычно дул слабый ветерок, пахнущий горелой травой и солнцем. Правда, и его было недостаточно. Даже вода, нагревшаяся за девять часов поездки, не спасала от жары. Проводница отчего-то смущается под моим взглядом, и я не понимаю, почему, но всё же отвожу взгляд. Привалившись к стене, я продолжаю наблюдать за мелькающим за окном пейзажем, затем — за рельсами и такими же серыми, уставшими поездами, как и тот, на котором сейчас мы едем. В окне проплыло, скрывшись за зданием вокзала, серое дождливое небо, затянутое грузными тёмно-сизыми тучами. Когда поезд наконец-то останавливается и проводница нехотя идёт открывать дверь, рядом со мной уже толпятся люди. Московский вокзал, Санкт-Петербург. Я выскакиваю из поезда, буквально скатываясь по ступенькам, словно бы рыба, долгое время пролежавшая на суше и вдруг выпущенная в море. Вокруг меня таким же водопадом радости, облегчения и бури мыслей, выпадают из вагонов другие путешественники. Некоторые с криками, возбуждённым разговором, остальные — с тихими вздохами. Я не знаю, к какой категории отнести самого себя. Я оглядываюсь, в поисках родного лица, но не нахожу знакомого силуэта. Жду на перроне долгое время, наверное, минут тридцать или сорок. Не зная, куда идти и что делать, я следую за толпой людей. Они отводят меня внутрь огромного Московского вокзала, где на каждом шагу, куда ни посмотри, расположены маленькие бистро. Есть я не хочу, поэтому сажусь на крайний стул и в нерешительности поглядываю на парадный вход. Дедушка должен был меня встретить ещё на перроне, он сам обещал, но, наверное, либо забыл про меня, либо не успевал из-за представления. У них сейчас самый разгар сезона, поэтому дедуля наверняка очень занят. Ещё я тут объявился. Не зная, чем занять себя, я достаю карты из кармана, быстро их мешаю, просто для того, чтобы руки не оставались в бездействии. Я бы потренировался над новыми фокусами, но показывать их некому. Знакомых рядом нет, а детей, которым было бы интересно посмотреть на исчезновение пары королей и дам, я не вижу поблизости. Мама была против моего переезда. Она до последнего боролась за то, чтобы я остался в Москве. Даже на вокзале, когда я заходил уже в вагон, она пыталась меня отговорить. Мол, нечего мне делать в «Чёрной звезде», сопьюсь и останусь ни с чем, как мой дедушка. А что я? Я молчал. Молчал и тащил за собой чемодан, тусклым взглядом окидывая перрон вокзала. Да и что я мог сказать матери? Я не могу заниматься ничем другим. Я хочу работать в цирке, выступать перед людьми, видеть, как создаётся все чудеса, происходящие на манеже. Собственными глазами хочу видеть, а не слепо восхищаться дедушкиными рассказами. Но даже это не было аргументом для мамы. «Пойдёшь в цирковое училище, будешь учиться там, получишь какое-никакое образование», — эхом отдаётся у меня в голове рассерженный голос мамы. А не хочу я учиться там, вот так. Я не ленивый и с радостью принимаюсь за любую работу, которую мне дают, но чего я не могу делать, то я и не трону. Неужели мне легко даётся история цирка и циркового костюма? Психология зрителя? Да даже если я буду зубрить денно и нощно учебники, то ничего из этого не выйдет. Это лишь бесполезные попытки познать то, что должно появиться само собой. Да, и история тоже. История складывается из памяти людей, из их ощущений и мыслей, а не из бесчувственных перечислений главных дат и кратких описаний тех или иных событий. История должна передаваться из уст в уста, а не с одной бумажки на другую, такую же бесполезную и тусклую. А психология зрителя — это уже точно не наука. Может, кто-то и поспорит со мной, но я считаю именно так. Ведь зрительный зал, он какой? Он приветливый, озлобленный, расстроенный или повеселевший, это не понятно. Угадать тут невозможно, и твои действия не могут быть чётким последовательным алгоритмом, если только ты не акробат, выполняющий какой-то определённый трюк. Зал нужно чувствовать, понимать его, как лучшего друга, угождать, как любимой женщине. Хотя, откуда мне знать, если я никогда не стоял на манеже. Все фокусы, секреты которых мне известны, были показаны и объяснены мне моим дедом. Видимо, ловкостью рук я пошёл в него, дедуля как-то заметил это и решил обучить меня самым основным фокусам. Моей первой магией была монета в десять копеек, которая превращалась в две пятирублёвые монетки. Наверное, один из самых простых фокусов с монетами. Всё, что нужно для него, это, конечно же, три монеты и простая ловкость рук. Всё предельно просто. Показываешь зрителю монету в десять копеек, закрывая за ней остальные деньги. Потом меняешь монетки местами, пряча копейку, и вновь показываешь деньги зрителю. Незаметно сбрасываешь копейку либо в рукав, либо ещё куда-нибудь, пока недоумевающая публика рассматривает десять рублей. В общем-то, в этом и есть весь фокус. Сейчас мало кого удивишь им, но детям нравится. Потом, по мере взросления, я и сам начал изучать некоторые «обманки». Какие-то находил в интернете, какие-то вычитывал из многочисленных книг о фокусах, в которых, кстати говоря, были самые простые трюки. Более сложным меня мог научить только дед, но времени у него не хватало. В Москву он приезжал только на гастроли, а в это время я мог увидеть его только из зрительного зала цирка. Даже за кулисы меня пропускали очень редко, хотя многие из артистов меня уже знали. Честно говоря, больше всего мне хотелось поработать с животными. Фокусы с кроликами, конечно, уже стали неким клише, но даже с ними можно было придумать что-нибудь новенькое. Дедушка говорил, что с голубями работать сложнее, потому что сначала птиц нужно дрессировать и приучать к тем или иным действиям. С кроликами так же, но эти животные спокойнее и послушнее птиц. В моих руках колода карт переливалась четырьмя мастями, пальцы мягко скользили по пластиковым карточкам. Я даже не замечал, что происходит в моих руках, просто смотрел в одну точку на стене, пока меня вдруг нагло не прервали. Резкое движение и неожиданная остановка рук, и несколько карт падают на пол. Я вскидываю голову и смотрю на нарушителя моего транса. — Что, Гришка, как не умел работать руками, так и не научился? — усмехается низенький старик в белой шляпе. Он смотрит на меня серыми смеющимися глазами, а затем кивает: — Подними, реквизит же. Вместо этого я подскакиваю, не скрывая улыбки, а затем обнимаю дедушку. Старик смеётся, хлопает меня по спине, оправляет шляпу. — Ну, хватит уже, — выдыхает дедушка и треплет меня по голове. — Подними-и-и. Тон дедушки мерзко скрежещет по слуху, хотя голос у него довольно приятный. Я наклоняюсь, подбираю все карты и подхватываю свои вещи. — Мы едем?.. — К шапито, куда же ещё, — вздыхает дедушка, шагая со мной рядом. Мы выходим из здания вокзала и ловим такси. С неба уже начинают падать первые капли дождя. — Мы здесь ещё несколько дней постоим, а потом в путь, всё-таки с середины мая тут. — Когда я смогу быть твоим ассистентом? — спрашиваю я с надеждой, когда происходит краткий обмен новостями. — Эх, куда запрыгнул, — удивляется дедушка. — Не этим летом точно. Программа уже составлена, не успеешь выучить. Да и Лёнька уже свыкся. По рассказам дедушки я знал, что Лёнька — один из помощников инженерно-технической части цирка. Забот у парня было меньше, чем у большинства других работников, потому что большинство конструкций ему пока не доверяли, он был даже младше меня, насколько я помню, то ли на два, то ли на три года. От безделья ему маяться не давали, пристроили к дедушке, чтобы помогал на выступлении. Подносил всякие вещи, смирно сидел в коробке, пока его пилили и так далее. По-разному бывало. В общем, Лёнька наизусть знал номер деда, и все его движения как ассистента должны были быть отточенными до совершенства, чтобы зритель не увидел того, чего ему видеть не стоит. Конечно, я надеялся, что смогу выйти на манеж уже этим летом, хоть и знал, что программа давно составлена и отрепетирована. Что же, у меня есть возможность освоиться и попрактиковаться, привыкнуть к цирку. Может, даже подружусь с кем-нибудь. А пока мне действительно рано выходить на манеж. — Приехали, — оповестил нас водитель. Дедушка расплатился с ним, мы вышли из машины и пошли вдоль какого-то парка. Из-за верхушек берёз и тополей я уже видел четыре цветастых флажка на шатре «Чёрной звезды». Невольно я прибавил шаг. Когда мы вышли к большой площади, где был расположен сам шатёр и все машины, я встал как вкопанный на входе в маленькую страну веселья и магии. Передо мной возвышался огромный раскидистый шатёр, огороженный длинными разукрашенными трейлерами для животных и людей. Арка, украшенная тёмно-синими и жёлтыми флажками, служила входом-телепортом в этот мир. Я с немым благоговением переступил невидимую черту, разделявшую две таких разных стороны. Никаких метаморфоз не произошло, но для меня это был решающий момент. Тогда, решительно шагая к тёмно-синему шатру, я даже не подозревал, что люди, которых я встречу в ближайшие часы, будут со мной вплоть до моей смерти. Вся моя жизнь пройдёт под этим шатром, моя мечта — о которой я тогда даже не догадывался, опять же, — будет посвящена тем, кто находился в тот момент на манеже.