Ветер кочевий, внутри и вовне

Бабушка научила его пользоваться ножом. — Вот так, — говорит она, ее рука с грубой кожей лежит поверх гладкой ладони внука, держа лезвие у шеи их покалеченного коня. — Один удар, и все. Что-то большее — пустая трата сил и оскорбление жертвы. Женщина быстро имитирует движение в воздухе один раз, а потом отпускает руку внука. Этот удар должен быть нанесен им. Его руки холодны. А кровь, текущая меж пальцев, теплая.

***

Она знает, что рождена дворянкой в Китае, отец ее принадлежал к императорскому двору. Девушку растили в тепле и ласке, множа ее красоту, а руки ее никогда не держали ничего опаснее иглы для вышивания. Ей шел семнадцатый год, когда ее отец какой-то малостью оскорбил императора. Она никогда не знала, чем именно; политика была делом мужчин, женщина же имела дело с последствиями этого. Утешала себя, что причина была незначительной, но все же этого оказалось достаточно, чтобы император включил ее имя в список высокородных женщин, отправленных чтобы умиротворить гуннов. Она была разгневана, впервые в жизни. Она отбросила шитье, надула губки бутона-рта и вцепилась в свои волосы, вновь и вновь склоняясь перед отцом и императором, в конце концов, это не имело никакого значения. Карета с грохотом отбыла на север на следующий день, а к началу новой луны она вышла замуж за своего варвара. В степи было одиноко. Гуннские женщины смеялись, когда невесты-чужачки шарахались от разделки охотничьей добычи, когда пальцы их неуклюже отодвигали полог юрты. Но другие женщины могли отвлечься на стихи или музыку, или хотя бы дурманящими веществами; его же бабушка поступала иначе. Вместо этого она считала: еще один день, и они вернутся за мной; двадцать дней спустя они поймут, что ошиблись; еще тридцать — и я очнусь от этого кошмара. На пятый год среди гуннов она научилась свежевать газель, ездить на лошади, защищать себя и своих детей ножом и зубами, если потребуется. Она уже сбилась со счету, когда прибыл посол из Китая. Он поведал немногое. Отец ее продолжал раздражать императора стенаниями о потерянной дочери и был казнен. На самом же деле казнили всю ее семью. Ей надлежало вернуться в Китай и оставить в прошлом свое смятение духа, как подобает послушной дочери. В обмен же на свою щедрость император ожидает от нее самой тривиальной вещи: отдать ее в жены в качестве награды одному из своих фаворитов… Это последнее, что успел сказать посол, прежде чем она, бывшая некогда жемчужиной императорского двора, чья красота сияла даже вопреки грубым мехам, подняла свой зазубренный нож и вонзила в его сердце. Она никогда не говорила о Китае.

***

Бабушка учит его пользоваться ножом. Ненавидя императора и Китай за их слабость и жестокость? Вполне возможно и естественно. Когда становится известно, что новая имперская стена — высокомерие и гордость Китая — протянулась на север, бабушка уже стара. Шань Ю входит в ее юрту, опускается на колени рядом с ней, лежащей на одеялах. Даже мудрейший из целителей признает, что она вряд ли увидит новую весну. Он смотрит на ее изношенное годами тело и думает о более юной, чем оно, душе, низко кланяющейся, отчаявшись, перед императором ее юности. Нынешний император мог смилостивиться и ходатайствовать за нее также, но не сделал этого. Он боялся гнева отца, что мог обратиться и против наследника, и не сделал ничего. Тем лучше. Она стала сильнее среди гуннов. Она берет его за руку и открывает рот, и Шань Ю думает, что бабушка может попросить: позволь мне вернуться домой или отплати за меня. Он не может объяснить, что Великая Китайская стена считается непреодолимой, даже для его войск. Но он преодолеет стену ради нее, поставит на колени Китай и императора, что посмел обидеть ее. Он наклоняется ближе. — Один удар, и все, — говорит она. — Постарайся как следует. И он так и поступит.