Нетерпение сердца

      Ты был юн и хотел всего и сразу, а он был занудой – уже тогда. Ну кто нормальный в самом расцвете молодости станет задумываться о будущих гипотетических детях, которых пока еще нет и в проекте? Да никто! Нормальный – никто, но он-то нормальным не был! Он был занудой, а в число твоих добродетелей, если таковые и были, никогда не входило терпение. Его щенячье обожание поначалу тебе импонировало, а стабильность и уверенность в завтрашнем дне даже казались возбуждающей новинкой после полной безалаберности и непредсказуемости прошлых связей. Но уверенность и стабильность – это одно, а постоянное и непрекращающееся занудство – совершенно другое.       Бухтеть о растрате социальных кредитов, когда вокруг столько интересного и восхитительного: и огромное небо, и скорость, и виражи под облаками, и манящие огни городов, и танцы до утра, и мальчики с упругими телами, восторженно свистящие вслед – ты чувствовал их взгляды спиной и тем, что ниже, и по коже бежали сладкие мурашки. Они срывали с тебя одежду, эти полные откровенного желания взгляды, они обжигали, давили, бросали на лопатки и возносили в облака, от них перехватывало дыханье, сладко ныло внизу живота и становилось трудно танцевать, потому что сводило колени. Ах, отцы-основатели, как же это все потрясающе! Как хочется снова и снова! Двигаться в ритме, под музыку и мигание стробоскопов, и ощущать рядом такие же ритмичные движения разгоряченных и возбужденных тел, и постоянно касаться их – случайно, во время танца, почти что без задних мыслей (о, почти что, да! Да!! Да!!! Ох…), и нетерпение переполняет тебя, выжигает изнутри, заставляет дрожать каждую жилку.       А потом – словно молния, словно взрыв, и ты вдруг замечаешь отражение своего нетерпения в глазах случайного партнера по танцу, и все вокруг исчезает, кроме этого отраженного нетерпения - оно такое же, как твое собственное, только еще сильнее, и твое возрастает многократно, отражаясь снова и снова, и вы оба без слов понимаете, что наступило время иных танцев. И вы сбегаете вместе, не обменявшись и словом, ведь на слова нужно потратить лишние минуту-другую, а у вас обоих нет этих минут, и нет сил терпеть то мучительно-сладкое, что распирает вас изнутри, ни единой лишней секунды – ведь стоило вам соприкоснуться кончиками пальцев, и ваше нетерпение удвоилось, нет, перемножилось, это как взрыв, и его теперь нет никакой возможности остановить. Вы еще успеваете втиснуться во флаер, задраить колпак и задать программу автопилоту – первую попавшуюся, уже стремительно улетая безо всякого флаера и срывая друг с друга одежду, ведь для вашего нетерпения земля слишком обыденна и приземленна, она все испортит. И свист ветра в ушах, и скорость, и торопливые поцелую на заднем сидении, и верткое скользкое от пота тело в твоих жадных руках, и жадные руки, мучительно-сладко шарящие по твоему, и вкус чужого нетерпения на твоем языке, и чужой язык, жадно исследующий тайные закоулки твоего тела, все ближе и ближе к заветной точке окончательного взрыва… ох, отцы-основатели… ох… да!!!        Вот все это и значило для тебя жить полной жизнью. Жить… ну или хотя бы мечтать, что когда-нибудь все будет именно так, сразу и навсегда! Мечтать-то ведь никому не запрещается, верно?       А он…       Он был совсем другим. Не хотел мечтать. А когда пытался ты – обрывал, называя твои фривольные шутки гнилым трепом. Он совершенно не умел радоваться. Ничему. Вечно озабочен, вечно в проблемах-делах-работе, словно лучше этой дурацкой работы в жизни и нет ничего! Вечно недовольное лицо, поджатые губы и осуждающий взгляд рыжих глаз. За все подряд – за поздние возвращения, за нетвердую походку, за кокетливый взгляд налево и, конечно, за измены – и плевать ему было, что тогда еще потенциальные. А как он ругался из-за разбитого флаера! И плевать ему было, что ты собирался принять участие в гонках и должен был тренироваться.        Твоей победе он тоже не порадовался, на честно завоеванную медаль смотрел, как на поюзаный памперс. А потом чопорно поджал губы и заныл о сущей ерунде – тех самых социальных детских кредитах, потраченных тобою на штраф       А что было делать, если реальных денег у тебя и в помине, а полисмен грозил отправить флаер на штрафстоянку?       Чего ругаться, вообще непонятно. Ну да, на обычные деньги детских не купишь, это только в обратку работает. Но до того времени, когда (и если) вы оба созреете на совместное чадо, так далеко, что глупо париться. Успеете заработать. Хотя и противно, конечно, пахать задарма в больничках и обслуживать одинокое старичье или беббиситерить при чужих вечноорущих какашечных фабриках… Помнится, тебя тогда передергивало от одной только мысли о чем-то подобном. Нет, с собственными тоже лучше подождать, а значит – и социальные кредиты пока не нужны совершенно, так почему бы не превратить их в реальные деньги? И зачем портить себе жизнь лишними заморочками, ну как же он не понимает?       Не понимал.       Бухтел. Ругался. И смотрел с осуждением и такой выбешивающей жалостью, что хотелось заорать и треснуть его как следует по надменной красивой роже. Или уйти. Ты никогда не отличался терпеливостью, а он был занудой.       Уходить от него было легко – издалека его занудство казалось даже привлекательным. Ведь занудство – обратная сторона верности, а кому же не нравится ощущать за спиной надежную опору? Крепкую стену, которая никуда не денется ни при каких обстоятельствах. Скучную и надоевшую, да, но – надежную. Тихую гавань, в которую ты обязательно вернешься когда-нибудь, устав и нагулявшись по самые помидоры. Вернешься в твердой уверенности, что тебя там ждут – и будут ждать. Всегда. Что бы ни случилось.       А как же иначе? Ведь он хотел ребенка именно от тебя, потому так и злился за разбазаренные соцкреды, зануда. Никуда он не денется! Он же любит. Он будет ждать.       А значит - с возвращением можно не торопиться.       Другие города, другие континетны, смена одежды, причесок, любовников. Если бы для того, чтобы покинуть Афон и окунуться в инопланетный ад не требовалось спецдопуска и нереально огромных соцнакоплений – ты наверняка причастился бы и галактических удовольствий. Ты хотел если и не урвать от жизни все, то хотя бы попробовать.        И потребовалось двадцать лет, чтобы осознать, какая же все-таки чушь это пресловутое все и увидеть во сне светловолосого мальчишку с рыжими глазами зануды и твоею ямочкой на подбородке. А проснувшись утром – понять, что таким мог бы быть ваш сын. И значит – пора возвращаться.       Конечно, детских социальных кредитов у тебя так и не было, даже и заработав, ты не берег их – зачем? Успеется! – но теперь беббиситерство уже не казалось настолько омерзительным. Заработаем, какие наши годы?! Главное, что есть надежная гавань и желание. А желание, как ни странно, у тебя уже было…       А у гавани был сын – рыжеглазый и светловолосый. Правда, без ямочки на подбородке. И брачный партнер. Блондин, конечно – он же зануда, так и остался верен своим пристрастиям хотя бы в части цвета волос. У блондина, очевидно, с соцкредитами все было в полном порядке. А у зануды не хватило терпения, чтобы дождаться тебя. Вот ведь какая печальная ирония – зануда тоже оказался нетерпеливым. Только по своему.       И оставалось лишь с горькой улыбкой смотреть вслед счастливой троице, слишком поздно осознав, что в этом мире доверять нельзя никому.       Даже занудам.