Аромат

Просыпаться и чувствовать приятный аромат кофе, что тянется с кухни. Медленно подниматься с кровати, выбираться из спальни, ступать босыми ногами по холодному полу и прижиматься к чужой спине. Утыкаться носом в шею. От Кена всегда пахнет кофе. Он буквально пропитан этим ароматом, и Аято вдыхает его, будто тоже пропитывается им каждой клеточкой своего тела и чувствует на душе такое спокойствие, что не может и никогда не сможет передать его словами. Квартира пуста и заброшена. Гулям не обязательно пить кофе ежедневно, но Кен слишком любит этот напиток и процесс его приготовления, отдаваясь ему без остатка. И Аято нравится наблюдать за его сосредоточенностью, хотя периодически становится немного завидно. Потому что у него кофе всегда получается горький, как вся его жизнь, и никакая помощь этого не меняет, вкус остаётся всё тем же. А Кен улыбается так тепло и прислоняет кружку к губам, чтобы сделать очередной глоток. И выпивает всё до последней капли, даже если Аято ворчит и предлагает ему вылить содержимое этой самой кружки в раковину. И убеждает его приготовить ещё несколько дней спустя. Непрошибаемый идиот. Занавески задёрнуты, уже несколько лет даже не думая пропускать в помещение солнечный свет. Но внутри так приятно и тепло от всех их мелких бытовых моментов, что Киришима периодически забывает о том, кто они есть и кем им суждено быть до конца дней. И он отмахивается от этих мыслей, прогоняет их и забывается в стенах небольшой квартиры, ставшей ему — им — защитным куполом от внешнего мира. Невидимый купол, спасавший их долгие месяцы, весь покрыт трещинами. И Кен поворачивается к нему, когда выдаются свободные мгновения, обвивает руки вокруг талии, целует в шею, за ухом, касается губ, и в такие моменты Аято хочется навсегда остаться здесь и раз за разом проживать это утро, как бы глупо и сопливо это ни звучало. Потому что снаружи слишком больно и горько (даже более, чем его кофе), потому что снаружи кровь и убийства, снаружи чужие люди, и они нуждаются в Кене точно так же, как в нём нуждается сам Аято (вздор — он нуждается в нём гораздо больше). Только вот делить его ни с кем не хочется. Эгоистично, но Киришима никогда и не стремился угодить другим. Вещи больше не пропитаны тем же ароматом кофе, что и сам Кен. И становится всё равно, что их отношения постоянно скачут от какой-то невероятной обыденности, которой обоим так не хватает, до ссор, скандалов и драк. Плевать. Аято не готов отказаться от них, чтобы потерять вовсе всё, что у него осталось. Не готов. И никогда не захочет этого. И голова умиротворённо опускается на плечо, глаза закрываются, он вслушивается в биение сердца Кена, и время вокруг останавливается. Тепло. Аято открывает глаза, и перед ним — помещение, которое когда-то было наполнено светом и уютом. Ему даже на мгновение кажется, что он всё ещё чувствует аромат кофе, что шлейфом тянется с кухни, но это — лишь иллюзия. С исчезновения Кена он никогда больше не пытается готовить кофе в этом месте, пусть всё такой же горький, от которого будет щемить в груди и от которого заслезятся глаза — скорее из-за накативших эмоций, нежели из-за его вкуса. Табу, запрет, негласное правило. Что-то такое, что он никогда не сможет и не захочет нарушить, иначе воспоминания об этих месяцах тут же потеряют свою ценность, а прочная крепость перестанет быть таковой даже в прошлом. Нельзя. И всё тут. Губы сжимаются в тонкую линию, когда Аято возвращается в реальность и обводит взглядом комнату, в котором — тоже — горечь и куча умерших вместе с ним надежд. И толика сожаления, что «дню сурка» так и не суждено состояться. Можно только возвращаться в их квартиру и тонуть в воспоминаниях. Но воспоминания причиняют боль. Воспоминания оставляют ему ножевые в груди, прокручивают рукоятку, чтобы стало больнее, всаживают этот невидимый нож ещё глубже. Потому что Кен был прав, всё действительно изменится, только не так, как они оба рассчитывали. Пустая, холодная и заброшенная квартира неожиданно становится такой чужой, что Аято невольно втягивает голову в плечи. Больше трёх лет она хранит остатки его надежд, его желаний, жалкие отголоски его жизни, которые когда-то делали Киришиму счастливым. Только его чаша терпения не то чтобы переполнилась, а оказалась с пробоиной. И опустела. И он чувствует эту пустоту, стоя посреди гостиной и пряча руки в карманах куртки. Стены давят на него, будто пытаются отгородиться от кого-то постороннего. И ждать его тут больше некому. Нет нужды. Потому что Аято изменился. Сильно. А ещё он устал от пустых надежд. Он медленно вытаскивает руку из кармана, пальцы разжимаются и оставляют в ладони хозяйки квартиры две пары ключей. И уходит, не оборачиваясь, чтобы больше никогда сюда не вернуться.