Мой маэстро

В ночной тишине нежная мелодия кажется полной тихой печали. Армин прижимается виском к косяку и смотрит в приоткрытую дверь, как Эрвин играет на рояле. Иногда он ошибается, сбиваясь с ритма или даже попадая не по той клавише: ему недостает практики, а руки слишком огрубели для такой тонкой и виртуозной работы; но Армин всё равно очарован. Потому что Эрвин сейчас другой — не боец, не командор, не тот хитрый змей, что готов безжалостно разить противника — некто более возвышенный и светлый. Армин ещё не видел его таким, хотя в последнее время они стали друг другу ближе, чем положено. Кажется, Эрвин полностью поглощён игрой и не замечает ничего вокруг — но вдруг поворачивает голову и слегка поднимает бровь, словно спрашивая: чего прячешься? И Армин переступает порог. Последняя нота смолкает. Эрвин улыбается непривычно светло и печально, опуская руки на колени. — Эту мелодию очень любила моя мать. Она была из знатной семьи, но влюбилась в простого учителя и вышла за него замуж. Семья матери, конечно же, отказалась принять подобный мезальянс и просто вычеркнула её из своей жизни, — в глазах Эрвина грусть, но какая-то странно нежная — так обычно вспоминают о хороших временах, которые никогда не вернутся. — Мама рассказывала: ей позволили забрать из дома одежду и одну вещь на память. И она попросила помочь перевезти в дом будущего мужа рояль, который получила в подарок на тринадцатилетие. Она очень любила играть. И меня учила, пока была жива. Даже наняла учителя, когда мне исполнилось восемь. Хотела, чтобы я стал музыкантом. Армин внимательно слушает, глядя на Эрвина, — а потом, осмелев, легко проводит кончиками пальцев по его щеке. Эрвин перехватывает руку, ласково гладит запястье и не торопится отпускать, продолжая рассказывать: — Это её рояль, тот самый. Цел и невредим, несмотря на все невзгоды — хоть в концертный зал ставь. В отличие от меня. Сам слышал, как я играю. — Это потому, что нет времени упражняться? — тихо спрашивает Армин. — Отчасти. А ещё я дважды ломал левую руку и один раз правую — теперь с такими руками только на деревенских свадьбах играть. Для профессионального музыканта перелом руки — это конец карьеры. Впрочем, ещё с того момента, как погиб отец, я знал, что музыкантом мне не стать. И не жалею. Армин тоже не жалеет — сложись судьба Эрвина иначе, они могли бы не встретиться. А сейчас Эрвин рядом, знакомый и незнакомый одновременно, и можно наклониться, поцеловать, наконец-то пересечь ту грань, на которой они застыли в последние несколько дней. Грань, сотканную из случайных прикосновений, смущённого румянца на щеках Армина и понимающих усмешек Эрвина, решившего не торопить. Но теперь он притягивает Армина к себе на колени, гладит по спине, с нажимом проводит ногтями по прогнутой пояснице, стискивает и мнёт ягодицы. Это так горячо, так будоражит кровь, что Армин стонет, не отрываясь от губ Эрвина и прижимается к нему всем телом. Сильные уверенные руки забираются под одежду, стягивают рубашку с плеч, пальцы ныряют за пояс брюк, щекоча и дразня... Армин охает, ёрзает на коленях у Эрвина и неловко пытается сам раздеть его, но толком ничего не выходит. А Эрвин, раздразнив до головокружения и дрожи в ногах, мягко ссаживает его со своих колен и поднимается, закрывая крышку рояля. Миг — и Армин ощущает спиной прохладу полированного дерева. Эрвин проводит ладонями по его ногам и хмыкает, нащупав в кармане брюк маленькую баночку. Смазку Армин на всякий случай таскает с собой уже второй день: он хотел переступить эту грань ещё вчера, поздним вечером в командорском кабинете, но тут — так не вовремя! — явилась Ханджи с очередными идеями и предложениями... Эрвин мягко целует Армина, будто без слов благодарит за предусмотрительность, и стягивает с него штаны. Баночка со смазкой с тихим стуком опускается на гладкую поверхность рояля. Армин волнуется и немного смущается, но, вопреки желанию прикрыться, лишь разводит ноги ещё шире. Он хочет Эрвина, хочет так, что сердце заходится в груди, а в животе сладко ёкает от смеси нетерпения и лёгкого страха. Одна лишь мысль, что Эрвин — большой, тяжёлый, сильный — сейчас навалится, придавит его своим весом и возьмёт, возбуждает до потери способности связно мыслить. Но Эрвин осторожен. Его руки касаются Армина куда более умело и нежно, чем до этого — чёрно-белых клавиш рояля. Человеческое тело — тоже инструмент, чаще для сражений, но иногда и для удовольствия, и играть мелодию наслаждения Эрвину удаётся куда лучше, чем до того — обычную музыку: Армин ёрзает в нетерпении и жадно просит поторопиться. Эрвин в ответ шепчет ему на ухо что-то, чего Армин не разбирает, и не слушает просьб. Когда же дело наконец доходит до проникновения, Армин уже совсем не смущается и не боится, сам подаётся навстречу, обхватывая Эрвина ногами. Больно только чуть-чуть, вначале, но тёплая ладонь Эрвина сжимает член Армина уверенно и умело, и боль на фоне этих ощущений отходит куда-то на второй план, затихает. Исчезает. Эрвин наклоняется, припадает к полураскрытым губам Армина, целуя жёстко и жадно, потом начинает двигаться — сперва осторожно, но, ощутив, как Армин расслабляется, ускоряет темп. Кажется, старый рояль пошатывается под ними, где-то внутри него что-то тоненько тренькает в такт глубоким толчкам, от которых Армин содрогается от макушки до пяток, шумно дышит и в конце концов начинает стонать, невольно стыдясь своей шумной несдержанности. Но Эрвин, слыша его стоны, лишь ускоряет ритм, словно для него они — слаще самой прекрасной и виртуозно исполненной мелодии. Так хочется продлить удовольствие — но пик наступает слишком быстро, и Армин, вскрикнув, обмякает в руках Эрвина. Будто сквозь хмель, он ощущает, как Эрвин в последний раз толкается в него и изливается глубоко внутрь. Армин с трудом поднимает ресницы и улыбается, когда Эрвин нежно гладит его по щеке. — Переночуешь сегодня у меня — не нести же тебя в казарму в таком виде. А сам ты, кажется, не дойдёшь... — Эрвин поднимает его на руки, и Армин утыкается носом ему в шею. Ему хорошо, всё тело расслаблено, только пониже спины чувствуется небольшой дискомфорт. Но это ощущение не мешает Армину заснуть раньше, чем Эрвин доносит его до постели. Во сне Армин видит огромный концертный зал. Эрвин за роялем — виртуозно играет нежную и чувственную мелодию. А в зале, в первом ряду — он сам, с трепетом ожидающий окончания концерта.