Устойчивый

      Персиваль Грейвс — единственный мужчина, который остаётся равнодушным к чарам Куинни Голдштейн. Он проходит мимо, холодно здоровается, скользит по ней уставшим взглядом и даже не думает замедлить шаг. Он всегда проходит мимо, будто не замечая её нежного румянца, милого личика и трепещущих, как крылья бабочки, ресниц.       Куинни это не то что бы злит — просто удивляет. Ей любопытно, почему глава Департамента охраны магического правопорядка никогда смотрит на неё чуть дольше, чем положено, не улыбается, отвечая на её милую улыбку?       О, остальные мужчины сходят по ней с ума. Абсолютно все. Только в разной степени. Одного её благосклонного взгляда достаточно, чтобы незадачливый поклонник был готов идти за ней хоть на край света. Один её поцелуй, даруемый мимоходом, делает мужчину её рабом. Куинни прекрасно это знает. И, порой, пользуется. В разумных пределах, конечно. Быть причиной чьей-то разрушенной жизни Куинни быть совершенно не хочется.       Но в случае с Грейвсом всё не так. Персиваль — как гранитная скала, которая стойко встречает обрушивающиеся на него волны обаяния моря по имени Куинн. Персиваль — крепкий орешек, и у младшей Голдштейн постепенно появляется нестерпимое желание его раскусить.       Она старается, честно старается. Лучшие наряды, духи, обезоруживающие улыбки, завораживающая походка — Куинни использует весь свой арсенал. Сотрудники министерства падают перед ней штабелями, а Грейвс и бровью не ведёт.       Куинни кусает губы от досады. На мгновение она даже хочет залезть к нему в голову — легонько, практически не заметно. Но вовремя останавливается. Во-первых, она практически на сто процентов уверена, что Грейвс — прекрасный окклюмент, и ему очень сильно не понравится её попытка прочитать его мысли. Во-вторых, Куинни хочется поразить его своей красотой и очарованием, не прибегая к помощи своего «маленького таланта», как часто его называла мама. Это нечестно.       — Это нечестно, Куинни, и ты это знаешь, — бледная от негодования Тина смотрит на сестру с укором. — Ты не должна читать мои мысли, когда мы играем!       — Но ты прячешь туза в рукаве! Я видела в твоей голове! Это тоже нечестно, — Куинни обиженно надувает губки и бросает магические карты на постель, на которой они с сестрой сидят, поджав под себя ноги.       По-хорошему, им уже давно полагается спать, но девочки настолько увлечены игрой, что просто не могут от неё оторваться. Поэтому Тина загодя накладывает на их комнату заглушающие чары, чтобы не потревожить чуткого сна родителей, и они продолжают игру до поздней ночи.       — Я же просила не делать этого! — Тина тоже отбрасывает свои карты.       — Я и не делала, хотя мне и сложно сдерживать себя, ты же знаешь! — возражает Куинн недовольно. — Просто ты слишком часто стала у меня выигрывать, и я заподозрила неладное. И оказалась права! Ты жульничаешь. Я так и знала!       — А тебе не приходило в голову, что я просто старше, умнее и играю в карты лучше тебя? — восклицает задетая за живое Порпентина.       — Не могла! Потому что ты всегда проигрываешь мне, — десятилетняя Куинни с упорством стоит на своём.       — Ты просто всегда используешь свои штучки, вот и выигрываешь, — слово «легилимент» в пылу спора вылетает у тринадцатилетней Тины из головы.       — Нет!       — Да!       — Что здесь происходит? — сонный голос матери заставляет девочек испуганно обернуться. — Почему вы до сих пор не спите?       — Мама, она жульничает! — Куинни срывается с места и заключает мать в объятия, ища поддержки.       — А она заглядывает мне в голову. А ещё она — ябеда! — голос Тины дрожит от злости и обиды.       — Не правда, я не ябеда!       — Тихо, девочки, вы разбудите отца. А ему очень рано завтра вставать на работу. Даже, уже сегодня, — дополняет Лидия Голдштейн, глядя на небольшие часики на левом запястье. С ними она не расстается, даже когда спит. Тина размышляет о том, как мама заметила их, несмотря на её чары. Свет, ну конечно! Придётся решить и эту проблему. — Расскажите всё по порядку.       Полчаса сёстры Голдштейн, перебивая друг друга, рассказывают матери о случившейся «катастрофе». Лидия слушает внимательно, а затем жестом обрывает дочерей.       — Вас обеих нужно лишить десерта за то, что ослушались меня и не легли спать. Но я не стану этого делать, если вы помиритесь, попросите у друг друга прощения и обнимитесь. Вы обе виноваты, — говорит Лидия, строго глядя на дочек, а затем добавляет неожиданно нежно: — У вас нет никого, кроме друг друга. Помните это и не ссорьтесь больше.       Девочки ещё некоторое время обмениваются упрямыми взглядами. Никто из них не хочет делать первый шаг. Но затем более податливая Куинни с плачем бросается сестре на шею.       — Прости меня, Тинни, пожалуйста.       — И ты меня, — Тина зарывается носом в золотистую макушку сестры, пряча увлажнившиеся глаза. Она старается не думать о том, что значит «у вас нет никого, кроме друг друга». А как же родители?       Мать обнимает их обеих и улыбается.       Позже, когда девочки наконец лежат каждая в своей постели, Куинни окликает собирающуюся уйти Лидию.       — Мама, а ты знаешь, что все мальчишки на курсе в меня влюблены?       Тина закатывает глаза и фыркает, как хорошо, что её лица практически не видно из-за одеяла, которое она натянула почти на нос.       — Вот как? — мать удивлённо приподнимает брови и улыбается. — Это неплохо, Куинни. Но я бы предпочла, чтобы ты хвасталась успехами в учёбе, а не этим.       — Да ладно тебе, мам! Интересно, а когда я вырасту, в меня тоже будут влюбляться? — мечтательно тянет младшая.       — Не сомневаюсь в этом, — тихо произносит Лидия, с любовью и тревогой глядя на дочь.       — Тогда можно я поделюсь своими ухажерами с Тиной, да, мам? Ведь ей никто ещё не признавался в любви. А она старше меня на три года! Тина, я обязательно поделюсь, — по-детски непосредственно обещает младшая Голдштейн.       Тине хочется сказать сестре что-то колкое и обидное, но она почему-то сдерживается.       — Спасибо, Куинни, — больше она не говорит ничего, проглатывая обиду.       Куинни права, а на правду не обижаются. К Тине ещё ни один мальчик не проявил интереса.       Лидия Голдштейн хмурится, отмечая про себя, что нужно поговорить с Тиной на одну очень важную тему. Она желает дочерям спокойной ночи и выходит, ещё не зная, что с Тиной у них разговор не состоится.       — Вы что-то хотели, мисс Голдштейн? — Куинни робеет под его мрачным взглядом. Она стоит перед Персивалем Грейвсом в его кабинете и подыскивает нужные слова, которые, как назло, вылетели из её головы, стоило ей только переступить порог этой комнаты.       Почему ты вообще сюда пришла, Куинни?       Куинни не знает точно (или знает?). Наверно потому, что, стараясь обратить на себя внимание Грейвса, сама обращала на него слишком много внимания? И влюбилась как последняя дура в высокую, широкоплечую фигуру, седину на висках и командный голос.       Влюбилась в Грейвса.       На мгновение Куинни хочется сказать ему об этом и посмотреть, что он предпримет в ответ. Потеплеет ли его взгляд, улыбнётся ли он ей? Переведёт ли всё в шутку? Или наоборот, проморозит до костей своей отчуждённостью?       Скорее — последнее.       Поэтому Куинни молчит о своих чувствах и несёт вместо этого совершенную околесицу, в конце своей тирады вдруг осмелев и пригласив его на чашечку кофе.       Его брови удивлённо приподнимаются. Куинни от одного этого хочется провалиться сквозь землю.       Продолжению их беседы мешает Тина, которая влетает в кабинет шефа без стука.       — Мистер Грейвс, вас ждут на экстренном совещании у госпожи-президента. Прямо сейчас.       — Спасибо, Тина. Я скоро буду, — Грейвс смотрит на Тину пару секунд, но Куинни этого хватает. Обычно, другие люди не замечают подобное, но точно не Куинни. Оно всё прекрасно понимает и без легилименции.       — Так что вы хотели сказать, мисс Голдштейн? — Он делает вид, что не расслышал её. Куинн в этом уверена.       — Ничего. Простите, — шепчет Куинни пересохшими губами и стремительно покидает кабинет Грейвса.       Недоумённый взгляд Тины жжёт ей спину. Куинни молится, чтобы Тине не пришло в голову окликнуть её. Пожалуйста, только не сейчас.       Персиваль Грейвс — единственный мужчина, который остаётся равнодушным к чарам Куинни Голдштейн.       А вот к чарам её сестры — нет.