Безрыбье

Габи наносит красоту: открывает рот и малюет губы, закатывает глаза и мажет ресницы. Она знает, что делает. Габи дурочка. Однажды прознала, что нет на свете человека счастливее полного дурака, и натянула на морду цветастую маску. Заметную, яркую, одним словом — красивую. И ей самой понравилось. Так понравилось, что она приняла ее за чистую монету. Теперь Габи счастливая дурочка. Теперь Габи несет в мир красоту, сдирая с себя чулки и полоски кожи, хихикая прокуренным голосом и лыбясь во всю ширь рта. Благо, есть еще, и чем улыбаться, и что с себя снимать. В конце Длинная всегда рисует синяки под глазами — для образа. И вот тогда она вполне счастлива — уже для себя. В коридоре горит свет. Тихо гудя, работает старенький телевизор. На полу свалены матрасы, одеяла и подушки. На матрасах — девушки. В пижамах, с чашками кофе и кофеварками, с сигаретами и пепельницами, с нечесаными волосами и нескончаемыми разговорами. Габи вываливается в коридор и плюхается на матрас, вытянув ноги к соседкам. Никто сильно не возмущается. Габи поправляет чулки и задумчиво ковыряет ногтем в зубах. Перед ней сидит Рыжая, а справа от нее — Муха. Щебечут. Слева никто не сидит. Слева стоит телевизор, и на Габи периодически шикают, когда она начинает вертеться и загораживать им экран. В телевизоре новости и какая-то лабуда. Телевизор Габи совсем не интересует. Рыжая сидит, скрестив ноги, и курит, в перерывах от сигарет она грызет ногти и моргает глазами по сторонам. Муха весело скалится и что-то без умолку ей рассказывает. — Валила бы ты дымить на улицу, — хрипло тянет Габи, не вслушиваясь в болтовню. — Здесь не курилка. Рыжая глядит на нее мельком и самозабвенно затягивается, почесывая ступню. Ноги у нее белые-белые в розовых царапинах, которые не успевают заживать. Ноги у нее всегда такие. В комнате Рыжей, в той что с кошачьей мордой на двери, живет больше кошек, чем во всем девичьем крыле. Кошки день за днем расцарапывают ей ноги — истинные питомцы одичавшей Кошатницы, что с них взять. Муха дергает нитки из швов матраса и говорит-говорит-говорит. Габи хватает ее за руку и прислушивается к себе. Внутри у Длинной оглушительная тишина, можно сказать: гробовая. — Не то, — выносит она вердикт и цокает языком. Тут же и поднимается — что тут еще ловить? Муха потихоньку трет ладонь о край матраса, на лице у нее мученическое выражение, но зубы она скалит все же вполне любезно. И постепенно вновь начинает беззаботно трещать с Рыжей. Рыжая отвечает, пропуская затяжки, и закуривает вторую сигарету подряд. Габи встряхивает рукой, покачиваясь на ходулях — ноги у нее ого-го, и каблуки, и чулки. Всё, как надо. От безмолвного разочарования рот ее оплывает. Габи говорит: — Херня, — и с мрачным видом вышагивает дальше, идет до конца вдоль всего коридора. У лестницы останавливается. Никакого смысла. Мальчишеский коридор дальше другого мира. Хотя вон же он, проскочи только лестницу. Габи хмурится, морщится и возвращается к девочкам. Законы Дома не нарушают даже неразумные. А Габи… она не из них.

* * *

Габи — это чулки, каблуки и корявая походка. Габи — это помада яркого оттенка, это слипшиеся ресницы, это плотоядная ухмылка. Габи — это безрассудство, вульгарность и сосредоточение плохой энергетики. Это глупость в квадрате. Если Габи оказывается в Клетке, получается глупость, помноженная на квадрат. Потому что Габи — это клубок счастья, который любой сумеет и распутать, и захомутать. Когда Ящик отпирает дверь в Клетку, Габи ухмыляется. Ящик — мудак, алкаш и, чего таить, на вид вообще не очень. Как и все Ящики, откровенно говоря. Уж такая у них работа: быть грубыми, помятыми и во всех смыслах с несвежей головой. У Габи рост и длинные ноги. На случай Клетки она натягивает чулки, встает на каблуки и вперед — покорять и шокировать. Ящик не то чтобы впечатлен, но таращится. Ноги у Габи длинные и тонкие, с гладкими коленками и острыми косточками на щиколотках, один словом — красота. Девчонки не смотрят, не заглядываются и только фыркают на ее ноги. Она показывала. Завидуют, должно быть, так она рассудила. А Ящики вон засматриваются. И даже забывают иногда запирать двери. Габи не против, ей даже приятно. В какой-то степени. А потом Ящик распускает руки. — У тебя юбка, — говорит, — задралась. И Габи гогочет. Идет в угол и бедрами призывно качает. Ящик за ней. На безрыбье и рак — рыба. До тех пор пока обо всем не прознает Крестная. Поднимает шум. Устраивает скандал. Меняет привычную обстановку. Обещает Габи, что сотрет с ее физиономии всю косметику, а потом и до нарядов доберется. Стащит маску, обнажит скелет и скажет, что так — лучше. Скажет, что она-то знает. Скажет, что Габи — дурочка, если не идиотка. Крестная умеет портить людям жизнь, она это любит. Теперь в Клетку она запирает всех девочек собственноручно. Теперь за Габи она ходит всюду и жужжит ей по ушам. А Габи строит из себя уже полную идиотку и делает вид, что не слышит. А когда начинают говорить совсем громко, тогда просто не понимает. Хлопает глазами и лыбится. Всё, как всегда. Она перебирает свои чулки и замазывает в них дырки лаком. Нацепляет на ноги туфли с высоченным каблуком и ходит: то ли задом виляя, то ли пошатываясь. В Клетке глупость Габи достигает своего апогея. В Клетке всегда властвует одиночество, от которого любой бы сошел с ума, а Габи и до того — вышедшая. Из себя, но не из образа, потому что это даже опаснее. Клеткой Габи частенько теперь испытывают, лечат, наказывают — что-то из. Габи легко проигрывает эти испытания и не стесняется себя. Ей это вредно, она тогда становится сама не своя. Но хуже. Иногда в ее голове заводятся мысли. Заводятся сами по себе, а потом Габи воплощает их в жизнь уже сама. Например, она прикладывается ко рту Крысы, пытаясь поцеловать. Крыса, конечно, такой порыв оценить не может — не тот склад мозгов. На лице у Крысы написано всё, что она об этом думает. А лучше бы, понятное дело, этого там вообще не было. — Не кипятись, — хрипит Габи и вытирает пасть. — Мне тоже не понравилось. У Крысы нет никаких дурацких принципов, что девушек бить нельзя. Габи скалится фиолетовопомадной мордой и косит глаза вниз. На Крысу. У Крысы злые — в потеках — глаза, лезвие под каким-то ногтем и никаких принципов. Бьет она несильно — толковых сил для крепкого удара нет — но бьет: без размаху прямо в лыбящийся фиолетовый рот. Габи отшатывается больше для вида, взвизгивает и показывает ей когти, но в ответ все же так ничего и не делает. Крыса не в своем уме, это все знают. Габи горделиво покачивает головой и сует руку в рот. Шатает передний зуб и говорит: — Откололся. — Повезло, — мрачно откликается Крыса и кривится, — мог бы и вовсе выпасть. А Габи завороженно-задумчиво-запуганно таращится на нее и говорит: — У тебя дурной глаз, — будто только сейчас это заметила. Глаза у Крысы злые, и смотрит она обычно в зеркала на груди, видя весь мир кусками и осколками. Перевернутыми фрагментами. А сейчас — прямо на Габи. Прямо глаза в глаза. Габи машет перед лицом руками и кричит: — Не смотри, не смотри больше на меня, сглазишь! — и закрывается ладонями, утопая и в них, и в слезах. И когда Крыса наконец исчезает — куда на этот раз? — Габи озабоченно расхаживает по коридору, поглядывая в окно, и грызет облупившийся лак с ногтей. За окном — странное место, зовется Наружностью. Об этом Габи знает не так много, но на сегодня вполне достаточно. Любая «Наружность» проще и куда важней, чем то самое, внутреннее. Габи в этом, разумеется, уверена. Любую «Наружность» можно облапать грязными ладонями. Это, конечно, знают все. И Габи так и сделает, это она уже решила сама для себя. Мысли у Длинной куда короче, чем ее же чулки. С дырками, до кучи, на пятках и на пальцах.

* * *

— А я все поняла, прикинь? Габи складывает руки на груди и ждет реакции. Крыса даже голову не поднимает, даже глаза от разглядывания собственных ногтей не думает оторвать. — Ага, — кивает она, — молодец. Без-раз-лич-но. И поднимается на ноги, и шагает по коридору. Топает к своей двери, собираясь скрыться в спальне. Габи скачет за ней пружинистой походкой — каблуки высоковаты, еще не приспособилась — и кричит: — Знаю я, что ты нашла в этой Наружности! Это вполне себе действует, Крыса хотя бы останавливается. — Чего тебе, Длинная? — спрашивает она, устало ссутулив плечи. Габи хихикает и наклоняется к ней, сближая лица. Крыса щерится и отступает назад, глаза ее недобро сужаются. — Сука… Габи оглядывает ее снисходительным взглядом, кривит рот в наглой ухмылке. — Не, — говорит она, зевая во всю пасть. — Ты мне не нравишься. Крыса не успевает на это как-нибудь среагировать. — Мне чего? — повторяет Габи, понизив голос, и воровато оглядывается по сторонам. Коридоры никогда не бывают пустыми. Длинная наклоняет голову, закрывая ладонью рот от посторонних ушей, и выдыхает заветное: — Мужика… Крыса смотрит на нее мгновение, один ее прищуренный глаз отражается в осколке на груди, а потом она разжимает пальцы. Осколки осыпаются, свободно болтаясь на шее. Крыса быстро понимает, что Габи заикается просьбой о Наружности, у нее это просто на лице написано. И это значит только одно: никто не возьмет Длинную с Летунами. Так Крыса и говорит: — Ага, совсем обнаглела, — и уходит. Габи тоже осыпается. И тоже бы поболталась на шее. Свободно. — Как? — спрашивает она. Глупая-глупая непонятливая Габи. Крыса слышит все по-своему. Застыв перед дверью, она заявляет мрачно и коротко: — В край, — а потом переходит на ту сторону. И понимай, как хочешь: то ли ответ, то ли издевка. И всего-то стороны три. И Крыса бывает по чуть-чуть на каждой. Совершенно не-чес-тно.

* * *

Ночью в коридоре вырубают свет. Габи шлепает по ковру, поправляя юбку на заднице. Туфли она выбрасывает в окно, а сама босиком, дырявя последние приличные чулки, спускается по пожарной лестнице. У сетки мнется, жмется и вообще — сомневается. За сеткой цветет всеми оттенками неизвестности холодная Наружность. У Габи с собой нет даже куска хлеба и теплого свитера. Уходить в другой мир она собралась с пустыми руками и такой же головой. Без рюкзака за спиной и в туфлях с обломанными каблуками. Габи наклоняется к дырке в сетке, скрытой за полуголыми ветками кустов, и ползет на карачках. За спиной у нее кто-то нескромно топает. Раззявив пасть, Габи собирается кричать или спросить чего, на худой конец. Но ее опережают: — Не ори, Длинная, — и по всему понятно, что это Крыса. Темный силуэт и жесткий голос. Крыса щелкает зажигалкой, затягивается разок и так и спрашивает, не вынимая сигарету изо рта: — Совсем, что ли, сдурела? — Я ухожу, — сказав это, Габи приземляется на задницу и притягивает к себе колени. — Нахер тебе? — скучным тоном спрашивает Крыса. — Неприятностей захотелось? Габи не отвечает. Габи уже отвечала, и Крыса тоже об этом помнит. Она хмурится, размышляя и лениво почесываясь, а потом выплевывает окурок, давит его ногой и шарит по карманам. — На, — говорит она и бросает Габи что-то маленькое и тяжелое. И тут же, кривясь, добавляет грубо: — Это пить, а не мазаться. А затем пригибается и ловко проскальзывает за сетку. Ветки пытаются схватить ее за волосы и за одежду, но она прет сквозь них слишком уверенная и вообще делает вид, что ей ничего не мешает. Оказавшись по ту сторону, Крыса даже не оборачивается. И говорит, стоя спиной к собеседнику, будто так разговаривать это нормально: — Потащишься за мной, пеняй на себя. Я тебя выгуливать не нанималась, — и звучит это не столько сердито, сколько скучающе. Настолько скучающе, что хоть вой. И если б Габи не сжимала в руках маленькую фляжку, то точно провыла бы Крысе в спину что-нибудь неприятное. Может быть, даже о том, что мужики ее там, верно, уже заждались. Или что-нибудь в таком же роде.

* * *

Габи захлопывает крышку на унитазе и усаживается сверху. Кабинка туалета заперта на задвижку. Габи в ней — застывшее изваяние. Сидит на толчке, скрестив ноги и плотно прижимая колени друг к другу, в руках — фляжка, в которой какая-то муть. Габи взбалтывает это пойло и делает три больших глотка. Губы ее неприятно кривятся, но она крепко сжимает челюсти, чтоб, не дай боже, не вывернуло. Гадость редкостная! Даже язык немеет. И закрываются глаза. Это самый простой путь на ту сторону, так она об этом слышала. А Габи любит простые пути и легкие достижения.

* * *

Сторона эта начинается с дороги, как и многие другие стороны, до которых добраться может любой желающий. А других дорог здесь и не водится, опасные пути ищут без таких очевидных ориентиров, но самым сердцем. Здесь свои законы. Дорога лежит пустынная и тихая, как одинокие поля, через которые она стелется. А вдалеке возвышается закусочная, вполне уютный ориентир: со светлой крышей и стенами в синюю полоску. У закусочной, на припаркованных машинах прошлого века, рассиживаются девицы в ярких купальниках и коротких юбках. Лица их вызывающе разукрашены. И она здесь — ну просто как влитая. Как будто так всегда и было, никто и не замечает ее появления. Кроме некоторых, особенно глазастых. С нежными чертами лица и теплым голосом. Он рассматривает их не то чтобы оценивающе, но вроде как вглядываясь в лица и антураж нарядов. А выбрав, подходит поближе, забрасывает руку на капот и заговорщицки предлагает: — Слушай, красотка, у меня предложение к тебе, ну просто закачаешься… Девица — просто девица здесь, без имен и масок — хихикает, дрыгает ногами и говорит: — Расскажи, а там уж посмотрим. А парень рыжий-рыжий, глаза хитрющие, красивущие и горят. Нельзя слабым людям в такие глаза заглядывать — пропадешь. — Есть у меня на примете простецкий план, как отменить этот дурацкий закон, — и он подмигивает, добавляя: — Если ты понимаешь, о чем я. Девица понимает. Только маска на ней здесь такая же глупая, счастливая, и в голове у нее так же пусто и звонко. Она ухмыляется, в наигранной застенчивости сжимая колени, и спрашивает: — Ты небось о Слепом? — Считай, сама судьба свела вас… — кивает парень, покачиваясь на пятках. А сам улыбается криво, но притягательно, и редко моргает. Девица смотрится в эти глаза и понимает, что ни в чем она отказать ему не сможет, чего бы он ни запросил. — А ты никак Судьба? — Само собой, — с готовностью говорит он и вызывающе ухмыляется. Девица гогочет, не вспоминая ни о каких приличиях, и дует губы, якобы размышляя. А потом говорит: — Идем, показывай меня ему, — и так и веселится всю дорогу.