Черное-алое-золотое

      Голубой шелк кимоно медленно соскальзывает с плеча.       Белого плеча, бледного, будто рисовая бумага.       Красив. Тонок, с хрупкими запястьями и томным взглядом подчеркнутых алым глаз. И губа, столь соблазнительно подведенная лиловым — ах, как она выгибается, когда пальцы берутся за подбородок.       — Сладкий юноша...       Он тих. Только вздыхает судорожно да сжимает тонкими пальцами ткань. Длинные ногти скребут её с тихим шорохом в такт движениям. И больше ничего, до самого конца. До тех пор, пока движения не стихают, а на губах не появляется расслабленная улыбка.       Тогда рука отпускает ткань и медленно поднимается. Короткое дуновение — и икрящаяся пыль взлетает в воздух.       И стены осыпаются вниз прямоугольными осколками, чтобы собраться снова.       А губы — губы исчезают вместе с улыбкой. Теперь вместо них другие, и они недобро сжаты, а верхняя поблескивает золотом.       Золото на смуглой коже — это тоже красиво.       И алые ногти на бледной коже — почти как капли крови.       И движение — первое, теперь первое. И шепот, одновременно злой и жаркий.       — Всегда, всегда ты уже принимаешь меня... — пальцы терзают сосок, вырывают из груди сдавленный крик.       — Как же я мечтаю быть первым... Самому распахнуть твои врата и войти в них как гость, а не как вор...       И снова крик, и снова, так что можно лишь захлебываться ими, не в силах сказать ничего в свое оправдание. Захлебываться и просить еще, больше, потому что только с ним — по-настоящему. Только с ним — реально, только так кровь кипит, переставая быть льдом, а из глаз от наслаждения катятся слезы, и нет ни сил, ни желания утирать их.       Только лежать, видя тончайшую нить солнечного луча, самого первого, рассветного. И позволять скатиться по ресницам последней слезе, а потом медленно подняться, пока лежащий рядом еще сонно моргает.       Он кажется еще более хрупким. Уставшим, вымотанным — и странно светящимся изнутри тусклым золотом.       Тот, кто провел с ним эту ночь, смотрит на белую кожу и вспоминает черные глаза, в которых лишь золотисто-алый отблеск светильника. Он почти сожалеет, что такая красота вскоре исчезнет, разрушенная дурманом. Он, наверное, сам надышался этого дурмана, потому что не мог успокоиться всю ночь, слыша просящие крики и сбивчивый, неразборчивый шепот, сжимая в руках выгибающееся раз за разом тело. Он думает так до тех пор, пока взгляд не падает на шелк кимоно, медленно скрывающий спину.       В нутре — будто ком льда. Холодно и жутко.       Потому что спина в отметинах от губ и следах ногтей. Не его губ и не его ногтей. У него нет клыков.       Широкий пояс ложится на узкую талию, волосы скрываются под повязкой. Он встает и оборачивается на мгновение. Всего на мгновение, одно единственное, за которое едва можно разглядеть затопленные чернотой глаза и алое золото зрачков.       Он уходит, не говоря ничего.