Об ответственности, чесночных бутербродах и медной пуговице

— Дядя Торин! — Кили, наверное, ждал под дверью с рассвета, потому что накинулся на гостя сразу, как тот переступил порог, и обнял чуть выше колен. Фили совсем скоро должно было исполниться десять, и он старался вести себя как подобает взрослому гному. Он почтительно поклонился и принял вещи Торина, хотя глаза горели и у него. — Как здорово, что ты приехал! — И я рад, мои маленькие бойцы! — он постарался обнять сразу обоих. — Выросли-то как! Меня же всего полгода не было! — Я кушаю хорошо! — вытаращив глаза, доложил Кили. — Вижу! Где ваша мама? — Да где же ей быть-то, братец, — Дис уже спешила навстречу, вытирая руки о передник. — Просто ужас, как ты похудел, смотреть не на что! — Тебе есть над чем потрудиться, дорогая сестра! — улыбнулся Торин. Они обнялись, Дис расцеловала брата в обе щеки и немного отстранила от себя, рассматривая. — Я так благодарна тебе, что ты успел! Мне совсем не с кем оставить сорванцов… У двери братья уже затеяли потасовку: Кили пытался утащить меч Торина, ну или секиру хотя бы, а Фили по мере сил старался держать их друг от друга подальше. — Это всего на пару дней, дальше я попрошу подменить меня, — говорила Дис, собираясь. Торин наблюдал за сестрой, прислонившись плечом к стене. Роды у гномов — процесс долгий, тяжелый и болезненный. В такие дни все женщины, которым есть на кого переложить заботы по дому хоть на пару дней, собираются и помогают роженице по мере сил: занимаются ее домашними делами, готовят все для малыша, меняют обезболивающие компрессы. Часто случалось держать будущую мать, когда она каталась от боли, и тогда не справлялись даже три помощницы. Мужчины на роды не допускались с незапамятных времен. Торин помнил, что самой Дис понадобилось почти трое суток для рождения Фили, и всего день для того, чтобы на свет появился Кили. Младший сын оказался страшным торопыгой прямо с рождения. Дис складывала какие-то вещи, склянки и мешочки, попутно успевая раздавать указания. — Похлебку снимешь с огня через час, на два дня вам, наверное, хватит. В кладовке есть хлеб, немного копченого мяса, яйца, варенье. Ешьте все что захотите, думаю, не умрете тут с голоду! — Если что, мы сходим на рынок, и сами приготовим еду. Парни мне помогут, верно? — улыбнулся Торин, поглядывая на детей. Оба согласно закивали, причем особенно активно кивал младший помощник, которому только летом стукнуло пять. Недавно он смотрел, как брат варит яйцо, и дело это показалось Кили таким простым, что с тех пор он мнил себя большим специалистом в кулинарии. — Но Торин, прошу тебя, не забудь их выкупать! Они все время где-то шныряют, чумазые как поросята, особенно Кили! — Дис застегнула плащ под горлом. — Не волнуйся, я как раз сам собирался, так что мы сходим вместе, — мягко кивнул Торин. Кили, начавший было обиженно дуться — его обозвали поросенком! — вскинул голову. — Куда? Куда пойдем, дядя? — он взял Торина за руку, чтобы тот уж точно не забыл взять его с собой. — Кили, мы сейчас маму провожаем! Потом дядя Торин нам все расскажет, — Фили потрепал брата по волосам. — А вы, мои маленькие разбойники, слушайтесь Торина и ведите себя прилично! Я проверю, когда вернусь! — Дис обняла сыновей и чмокнула обе макушки — кудрявую светлую и растрепанную темную. — Ой, мам, ну ты чего, я же взрослый уже! — запротестовал Кили, вертлявой белкой выбираясь из ее рук. — Да, совсем большой, — улыбнулась она, встречаясь взглядом со старшим сыном. В глазах Фили ее всегда поражало уверенное спокойствие, характерное больше для умудренных опытом мужей. Временами он был обычным ребенком — бегал, играл с другими детьми и братом, бил посуду и шалил, но иногда словно что-то переключалось в нем, и Фили становился взрослым. Дис никак не могла уловить, отчего происходит эта перемена, и почему ее так печалят серьезные глаза сына. Торин оказался неплохим хозяином. Они все вместе доварили похлебку и помыли посуду после завтрака, причем за разбитую кружку Кили даже не попало — дядя только поворчал немного. — А когда мы пойдем? — спросил Кили, усаживаясь на ноги Торину, когда тот с дороги прилег немного отдохнуть. — Куда пойдем? — Не знаю! Ты сказал маме, что мы все вместе пойдем! — А, это. Позже. После обеда, когда начнет темнеть — вот тогда! — Ууууу, не сейчас! — расстроился мальчик, сползая с лежанки. — Почему время тянется так долго? — Тебе это кажется. Когда становишься взрослым, оно летит так быстро, что и замечать не успеваешь. Пробегают дни, а ты жалеешь, что пропустил их. — Скорей бы вырасти! Кили вышел из комнаты Торина и отправился в детскую, которую они делили с братом — крохотную, вмещавшую всего две кровати и полки с вещами и игрушками над ними. Торин некоторое время прислушивался к возне детей, слабо улыбаясь, а потом незаметно уснул. Снилась ему какая-то битва. Вспомнить ее не удавалось, но в толпе то и дело мелькали знакомые лица — неподалеку орудовал топорами Двалин, напоминая сейчас ужасную смертоносную мельницу, с другой стороны звенела секира Глоина. У нее всегда был особый мелодичный звон, слышимый издали. Торин тоже бился с кем-то — с орками, вроде бы, — но в голове постоянно присутствовала мысль о том, что надо спешить, надо закончить скорее и бежать приглядывать за детьми, ведь Дис доверила ему сыновей. Во сне эта смесь сюжетов совершенно не смущала, Торин крошил орков и одновременно пытался высмотреть в толпе кого-то. Мимо пронесся незнакомый молоденький гном, на ходу выдирая орочью стрелу из плеча, и откуда-то пришло понимание, что это Кили. У Торина немного отлегло от сердца, а потом нашелся и другой брат — в стороне он махался со здоровенным орком и, кажется, побеждал. Фили тоже был незнакомый, крепкий, почти совсем взрослый. Торин снес очередную корявую голову — и услышал чей-то громкий крик, призывающий в бой. Он вздрогнул и проснулся. День уже перевалил за середину, свет падал внутрь помещения неровными золотыми пятнами. В жилище было тихо, и Торин насторожился. Дети! Дис велела присмотреть за сыновьями! Он встал рывком, заглянул в детскую, убеждаясь, что она пуста, и только тогда разобрал снаружи звуки возни, какие-то стуки и натужные выдохи. На площадке между мастерской и поленницей Фили и Кили играли вдвоем. Скала в этом месте нависала, образуя объемную каверну, и вход в жилище был надежно скрыт от света, ветра и дождя, сюда не проникала влага, и в любую погоду удобно было выходить подышать воздухом, оставаясь под надежной защитой горы. Торин смотрел в оконце, как младший брат с игрушечным легким мечом бросается на старшего. Фили занял глухую оборону в удобном углу поленницы, между его ног стоял ящик с игрушками, который мальчик прикрывал щитом. — Вот и пришла твоя смерть, противный дракон! — прокричал Кили, стараясь сделать голос пониже. — Сперва достань меня, гном! — отвечал из-за щита Фили, игравший, очевидно, роль дракона. Кили бойко хитрил, но соображал еще плохо. Он догадался отвлечь брата, кинув в сторону камень, но не воспользовался щелью, открывшейся под щитом, чтобы подцепить его и отбросить. Торин заинтересовался, увидев, что Фили намеренно чуть-чуть поднимает щит, и вообще реагирует медленнее обычного — подыгрывает брату, позволяя победить. Кили расслабился немного, но наконец-то заметил щель под щитом. С боевым воплем он кинулся на укрепление, но Фили вскинул длинную палку, назначение которой Торин сначала не понял, и вытянул ее в сторону нападающего. — Пламя дракона! — завопил Кили, плюхаясь на землю животом и накрывая голову. — Ахаха, много гномов я убил, много сжег, покатаюсь на костях твоих сегодня, Торин Дубощит! — смеялся Фили. Торин вздрогнул, услышав свое имя. Значит, Кили изображает его, вот оно что! Тогда дракон — это… — Ну все! Ты разозлил меня! Ты наш дом занял, наше золото отнял, все сломал и испачкал сажей! Я убью тебя! — отважный Кили-Торин выхватил из-за спины лук и выпустил толстую кривоватую стрелу в сторону брата. Лук был самодельный, стрела тоже — она пролетела пару метров и упала сильно правее «дракона», однако Фили схватился за лицо и завыл. — Ты попал мне в глаз! Я ослеп! Изображая драконью ярость, Фили беспорядочно выставлял палку-драконий огонь в разные стороны, а Кили отбегал или пригибался. Постепенно он подобрался ближе и просунул меч в щель под щитом, поднимая и опрокидывая его. — Броня сокрушена! Последний удар! Меч уперся в живот Фили, и тот рухнул на колени, а потом и вовсе распластался на земле рядом с сундуком сокровищ, для достоверности вывалив язык. — Дракон пал! Гномы Эребора вернутся домой и будут жить богато и счастливо! — завопил Кили, взбираясь на поленницу и поднимая меч над головой. Теплая волна поднялась где-то в груди Торина в ответ на этот радостный крик. Гномы Эребора вернутся домой… — Ой, дядя… это мы тебя разбудили? — Кили слез с поленницы, увидев в дверях Торина. — Поздно разбудили, мне не стоило спать сейчас. — Почему? Ты же устал, — сказал Фили, поднимаясь с земли и отряхивая одежду, — и я подумал, что тебе нужно поспать. — А ночью я что делать буду? — А ночью читать! Книжку читать будем! — Кили вытащил из сундука с сокровищами большую и потрепанную книгу с картинками. Торин ее помнил, эту книгу Даин прислал, когда родился Фили. Картинки в ней были яркие и цветные, она стоила дорого, и Дис берегла подарок. — Разве ты не все истории из книжки знаешь наизусть? — усмехнулся Торин. — Мне все равно нравится, — засмеялся Кили. Обедали втроем. Торин поставил перед мальчиками глубокие миски, как у себя, и намазал маслом по толстому ломтю хлеба. Кили огромными глазами смотрел, как дядя режет на половинки зубчики чеснока и кладет прямо на масло, чтобы получился большой чесночный бутерброд. — Вот. Вы же два взрослых гнома, вам скоро можно в походы ходить, пора есть как воинам! Кили со священным ужасом наблюдал, как Торин откусывает кусок хлеба с чесноком и заедает несколькими ложками маминой похлебки. Он поглядел на брата, надеясь на поддержку, и Фили решился. Откусил маленький кусочек опасного бутерброда, быстро кинул в рот ложку похлебки. — Вкусно! Правда вкусно, Кили! Только понемногу кусай, и сразу заедай, попробуй! Вскоре Кили уже вовсю хрустел чесноком и работал ложкой. Торин только посмеивался, глядя на мальчишек — сам он когда-то тоже думал, что не сможет съесть такую кучу чеснока за раз. — Ну вот, — сказал он, когда ложки застучали по дну, — теперь мы все уберем и пойдем… — Куда? Куда пойдем? — навострил уши Кили, ведь он ждал этого с утра. — В баню пойдем. Мать сказала вас как следует отмыть! — Прям в баню? Со всеми, не с мамой? Как взрослые? — не поверил мальчик. — Вы и есть уже взрослые, вот уже обедаете как настоящие воины, и в баню пора ходить вместе с мужчинами! — сурово кивнул Торин. Сегодня Кили впервые сам вызвался помогать с посудой, чтобы только быстрее закончить. Глаза у него горели, и он очень старался вытирать тарелки получше. Торин же наблюдал за Фили и чувствовал, как поднимается где-то внутри него тяжелое странное предчувствие. Связано оно было не с самим мальчиком, а с чем-то рядом, словно с ним незаметно происходило нечто плохое, или он попал в дурную компанию. Поймать и назвать по имени это ощущение он пока не мог, но пообещал себе разобраться в этом позже. Вещи для мальчиков нашлись в полках за плотной шторой. Дис сама подписала их, и теперь на каждом ярусе значилось «простыни», «постельное, мальчики», «зимнее, шерсть». Просторная середина была разделена на две части, помеченные именами детей. На полке Кили рубашки оказались синие и серые, для Фили лежали стопки зеленоватых и коричневых вещей. Когда-то такие же полки были и у них — сине-голубая у Торина, коричнево-золотая у Фрерина. Только стенки тогда покрыли резьбой и золотой росписью… давно это было, давно все не так. Фрерина хоронили в синей рубахе брата, потому что его вещи почернели от орочьей крови и воняли невыносимо. Зачем об этом вспоминать сейчас, когда горю не поможешь, и оно станет только лишним? Торин покачал головой, вынимая по одной вещи для каждого из мальчишек. Горячая ладошка коснулась его локтя, рядом показалась светлая даже в полумраке голова Фили. — Можно мне эту? — он показал на рубашку светло-зеленого оттенка, которая осталась лежать на полке. — Больше нравится? — Удобная, — кивнул Фили, улыбаясь. — А Кили любит голубую. Торин встретился с ним взглядом и замер на мгновение. Показалось, что Фили смотрит на него тревожно, и рубашки стали только поводом для разговора. — Хорошо, держи, — он поменял вещи и вручил мальчику обе, для брата тоже. Фили в ответ кивнул, на глазах будто успокаиваясь, прижал рубашки к животу. Что-то произошло, чего Торин не заметил или не придал значения, но теперь снова все было спокойно. — Ну где вы там? Идем скорее! — прыгал Кили под дверью. — В баню идем! О, гномьи бани! Кто бывал там да живым выбрался, уже не забудет плотного густого дыма с запахом масел, шипения пара на раскаленных камнях, режущей грани ледяной воды в уединенной купальне. Гномьи бани были местом для бесед и заключения союзов, для отдыха после тяжелых работ и лечения душевных ран, если таковые у гномов вообще случались. Мужчины занимали парилку вечерами, в самый жар, а женщины и дети приходили по утрам, когда там бывало еще тепло и оставалось много горячей воды. В Синих горах первую общую баню построили по человеческому обычаю, из дерева — так было быстрее, ведь гномам, занятым на работе, требовалось мытье, а женщины нуждались в горячей воде для стирки. Нагреть большие банные котлы на всех проще, чем каждому в отдельности бегать с ведром. Потом, когда жизнь уже более-менее наладилась, вырубили традиционную гномью баню в скале. Она была достаточно большой, чтобы вместить сразу пару десятков взрослых мужчин, поэтому деревянную баню отдали в полное владение женщин, которые постепенно превратили ее в прачечную. Теперь гномы устраивали свои особые помывочные вечера, сильно отличающиеся от тех, что могли позволить себе в банях у людей. Временами кто-то — отец, дядя, дед или старшие братья — приводил с собой младших, для которых этот день становился определенной ступенью к взрослению, отделяющей от прочей малышни. На самом деле Кили рановато было во взрослую баню, но Торин почему-то знал, что мальчик выдержит и не будет жаловаться. Гномы как раз собирались заходить внутрь. Они обменивались приветствиями у входа, двое пожилых белобородых торговцев раскланялись и принялись обсуждать цены на ткани. — Торин! — воскликнул кто-то, и толпа на миг замолкла. Кили спрятался за спину брата, потому что все теперь смотрели на них, но уже в следующую секунду гномы заговорили, наперебой приветствуя пришедшего, и мальчики с гордостью поглядывали на своего замечательного дядю, которого все уважали. — Так, а тут у нас кто, интересно? — высокий гном устрашающего вида склонился над ними, сурово глядя из-под густых бровей. — Фили, — поклонился старший, потом пригнул рукой голову младшего, — и Кили, мой брат! — Ага, сыновья Дис! Давно пора, вы же уже совсем взрослые парни! Да вам на пони скоро садиться можно! — гном улыбнулся, и у глаз его разбежались морщинки. — Двалин. Он протянул мальчикам большую руку, покрытую мозолями от оружия и боевыми татуировками, и оба мальчика положили поверх свои. Глаза Кили сияли от счастья. — Двалин — прославленный воин. Он наш родственник и мой добрый друг, — объяснил Торин, — сегодня приехал со мной из далеких краев. — Значит, нам он тоже друг! — обрадовался Кили. Фили доброжелательно улыбался, разглядывая нового знакомого, но вслух ничего не говорил. Взгляд его задержался на оружейных петлях, где прежде крепились тяжелые топоры. — Оставил их в доме у брата. Большие и тяжелые, мешать будут. Потом покажу, если интересно, — Двалин взгляд заметил и понял. Мальчишка радостно закивал, вызвав улыбку у сурового воина. — Любишь оружие, а? — Да, очень! — с жаром отозвался Фили. — Я хочу стать оружейным мастером! — Это хорошее дело, сложное, но хорошее. Оружейники всегда нужны, — одобрил Двалин. Банщики распахнули двери, впуская собравшихся. В первом помещении оставляли одежду на специальных лавках и низких полках, а инструмент, оружие и всякие вещи, с которыми гнома случайно занесло в баню, располагали повыше, на крюках, вкрученных в стены. Кили с интересом наблюдал, как мужчины снимают с волос зажимы и заколки, раскладывая их по полочкам рядом с одеждой. — Давай, братец, повернись! — Фили поймал его и стал отстегивать заколку, которая толком ничего не держала — волосы Кили для нее оказались слишком непокорными. — Зачем еще? А потеряю? — пыхтел тот, опасаясь, как бы все не ушли вперед без него. — Так все делают! В парной жарко, заколка пригорит и прожжет тебе голову! — строго сказал брат, снимая свою тоже и укладывая обе рядом с вещами Торина. — Парень дело говорит, — кивнул Двалин, избавляясь от скоб и заклепок на ушах и в бороде, — весь металл нужно снимать! Кили послушно закивал, делая огромные глаза. Он совсем не хотел пригореть в первый же раз во взрослой бане. Дверь распахнулась, выпуская облако душистого пара, и первые гномы вошли внутрь. Проход слабо мерцал оранжевым светом, и жар оттуда валил такой, словно вместо парной их ждала раскаленная глотка дракона. Вошедшие мужчины тут же выливали себе на голову ковш воды и рассаживались на низких лавочках вдоль стен. Торин подтолкнул мальчишек вперед, и они с Двалином вылили по ковшу на детей, только после этого обливаясь сами. — Волосы погореть могут. Будете лысые, вот как Двалин! — объяснил дядя. Фили сориентировался быстрее и проворно сел на приземистую скамеечку у стены. Пол был устлан травой, на которую банщики постоянно брызгали водой, везде стояли небольшие плошки с размоченными пластинками пористого туфа — их гномы лепили друг другу на спины, плечи, ноги и даже лысины. — Зачем это они? — спросил Кили. — Игра такая? — Нет, чтобы грязь всякая выходила, — дернул его за руку брат, — иди, садись со мной. Внизу дышать проще, и я тебя тоже обклею. Стенки только не трогай, камень горячий! Фили усадил брата рядом и вздрогнул, когда Торин стал класть пластинки на плечи ему самому. — Что такое? — Нет, все нормально, — мальчик покачал головой и продолжил обкладывать брата туфом. Кили смеялся, ему было щекотно. Он тер рукой нос и ерзал на скамейке, его тощие лопатки выпирали, напоминая сложенные крылья, кожистые, как у дракона. — Жарко, — пожаловался он, и Фили тут же облил его водой из ковшика. — Так лучше? Кили кивнул, и брат стал заменять ему подсохшие пластинки на мокрые. Фили немного смущался того, что ему помогает Торин, но когда увидел, что все взрослые гномы так делают, успокоился. Значит, ему тоже это можно. — Ну поддайте там углей, чего так слабо? — подал голос Двалин, растирая ноги о шершавый камень. Один из банщиков кивнул, вышел за дверь, и вскоре где-то в глубине скалы загудела раскаленная топка. — Горит, — захныкал Кили снова, — нос горит! — Нос? Он же у тебя совсем маленький, чему там гореть? — удивился Торин. Фили потрогал нос брата и нахмурился. Он действительно был горячим, гораздо теплее, чем щеки или лоб. — Кили, что такое? — Жжется, — пожаловался младший. — Ты… ты что-то засунул туда? Признавайся! — догадался Фили. — Пуговицу от рубахи, — разревелся Кили в голос, — и достать не могуууууу!!! — Пуговица, — выдохнул старший, беспомощно осматриваясь. Он решительно не представлял, чем будет доставать ее, но Торин тоже слышал их. — Пуговица? Медная? Кили, зачем ты это сделал? — Чтобы не потеряааааалаааась! — выл мальчик, широко разевая рот. Другие гномы подходили ближе, на ходу снимая с себя подсохшие пластинки. — Ну что там? — У пацаненка пуговица в носу! — О, это знакомо, — хохотнул кто-то. — Может, получится подцепить ее чем-то? — Торин, ты ее видишь? Она большая? С дырками или с ушком? Мне сходить за ножом? — хмурился Двалин рядом. Услышав о ноже, Кили завыл еще громче, а Фили встал между ними, загораживая брата. Гномы обступили мальчишек, предлагая разные варианты, а Торин пытался рассмотреть пуговицу в носу племянника под скудным светом парной. Кто-то вышел в предбанник, хлопнув дверью, следом отправился Двалин — просить банщиков обратно убавить жар, чтобы помочь Кили. — Надо как-то ее выдавить, может, снаружи получится нажать… — Давайте разрежем осторожно, а потом схватим ноздрю скобкой! Красиво будет. — Нет, лучше накапать туда масла, и она сама выйдет! Советы сыпались со всех сторон, и Фили уже всерьез собирался хватать брата и тащить к выходу, пока гномы не перешли от слов к делу, но Торин только отмахивался ото всех. — Да погодите вы! Кили, прекрати реветь! Как ты собираешься быть воином, если даже легкую боль вытерпеть не можешь? — Пропустите! — забормотал кто-то рядом. — Пропустите меня! К всхлипывающему мальчишке пробивался через толпу пожилой гном дикой внешности, в руках он держал чехол с инструментами. По причине, которую Фили не знал, Торин позволил ему подойти ближе и взглянуть. Он пощупал что-то сильными пальцами, заглянул внутрь, щурясь, пробормотал себе под нос какое-то ругательство. Дальше все произошло очень быстро. Гном вынул из чехла тоненький инструмент с крючком на конце, уверенно сунул его в ноздрю застывшему от страха Кили, что-то там ковырнул, потом дернул с силой. Мальчик завыл, хватаясь за нос, а на крючке гнома тем временем тускло поблескивала медная пуговица с кровавым разводом. — Врастать начала, — улыбнулся он. Фили обнимал брата и гладил по голове, он думал, что тот долго будет плакать, но Кили почти сразу успокоился. Младший сурово стиснул губы и кулаки — вид у него от этого стал совсем забавный — и подошел к своему спасителю, которого хлопали по плечам товарищи. — Спасибо вам, мистер гном! Я не знаю, как вас зовут, но постараюсь отплатить доброй услугой, как только вырасту! — Это если найдешь, — усмехнулся Торин. — Уважаемый Бифур — странствующий мастер, и хоть я приглашал его остаться у нас, он не соглашается. Какое счастье, что у него с собой были рабочие инструменты! — Вы, наверное, лекарь? — вежливо улыбнулся Фили. Бифур засмущался, покраснел до кончиков ушей и постарался скрыться в толпе. — Пошли уже в купальни, раз все равно весь пар насмарку! — рявкнул Двалин, распахивая дверь в дальнем конце зала. После оранжевого жара парной коридор купален встречал посетителей синей тишиной холода. Впереди виднелось абсолютно темное отверстие входа, где ждала неизвестность — женщины и дети сюда не ходили. Торин подхватил обоих племянников и шагнул внутрь, резко проваливаясь куда-то ниже пола. Братья не успели даже вскрикнуть, потому что одновременно лишились тел. Фили показалось, что он растворился в темной воде, стал ею, и теперь плавает в ней и одновременно нигде. — Вылезаем! Живее, Фили, пока вы не замерзли! После слов Торина он понял, что вода и правда ледяная, и что другие гномы, входя в купальни и падая в воду, тут же с фырканьем вылезают наверх, к следующей двери. Фили помог брату выбраться, потом залез по лесенке сам. В следующем помещении было светло и тепло. Банщики выдавали плотные нагретые полотенца, и гномы с удовольствием растирались ими. Кровь из носа у Кили больше не шла. Фили старательно тер брата полотенцем, радуясь чистой розовой коже, не замечая мягкой улыбки наблюдающего за ними Торина. — Понравилось в бане? Если забыть о пуговице? — спросил дядя по дороге домой. Мальчишки, одетые во все чистое, согласно закивали головами. Оба чувствовали себя страшно важными гномами, ведь они ходили в баню совсем как взрослые. — Ты только маме про пуговицу не говори, — прошептал Кили, хватая Торина за руку. — Не расскажу. Вот я ее спрячу сейчас, а потом отдам тебе, когда ты вырастешь и станешь выше меня. В тот день ты ей очень обрадуешься. — Вот еще! Как это я ей обрадуюсь, она же плохая! Мальчик обиженно надулся и ворчал всю дорогу, а Фили позволил себе взять Торина за руку. Дома Кили быстро сморило. После бани вообще хорошо спится, чувствуешь себя заново рожденным и немного усталым от этого, зато сны приходят легкие и спокойные. Торин проверил двери, мойку, собрал разбросанные вещи. В комнате мальчиков было тихо, и, заглянув туда, он убедился, что Кили спит, держась за книжку. Должно быть, хотел нести ее Торину, чтобы читать вместе, да так и уснул. Фили осторожно раздевал брата, собираясь уложить спать нормально. — Нужна помощь? — шепотом спросил Торин. Фили посмотрел на него странно, удивленно как-то, и Торину это не понравилось. Снова вернулось то чувство, ощущение, будто с Фили что-то не так. — Нет, я справлюсь. Он часто так засыпает, — ответил наконец старший племянник, стягивая с ног брата толстые домашние носки на кожаной подошве. Торин расстелил себе постель, еще раз проверил двери и погасил лишние лампы в доме. Наступала ночь, внешний гул затихал постепенно. У мальчиков еще горел слабый огонек, и Торин вспомнил о своих неприятных мыслях. Сейчас думалось куда проще. Мысли медленно кружились под потолком в танце с ленивыми колечками дыма от его трубки. — Фили, ты не спишь? Послышался шорох, потом осторожные шаги, и племянник возник на пороге комнаты. — Не сплю, дядя. Звал? — Чем ты занимаешься? — как можно мягче спросил Торин. Никто не учил его, как надо разговаривать с детьми, чтобы вызвать их расположение, но он старался вспоминать себя. — Рисую, — чуть замешкавшись, отозвался мальчик. — Покажешь мне? Фили кивнул и отправился за рисунками. Он немного пошуршал толстой бумагой и появился на пороге комнаты Торина с убористой стопкой рисунков. Дядя подвинулся, жестом предлагая Фили устраиваться рядом, и мальчик очень аккуратно присел на край кровати. Красок в Синих горах почти не варили — просто не было компонентов, поэтому дети рисовали углем и мягким известняком. Но Дис, очевидно, расстаралась для сына: у Фили была розовая краска, которую варили из золотистого лишайника, растущего на камнях, и еще зеленая — из маленьких грибов, что попадались в самых сырых местах. Поэтому на рисунках племянника солнце, цветы и кровь были розовыми, а небо, снег и рубашка брата — зелеными. Фили рисовал маму, горы, шахты с драгоценными камнями. Себя и Кили в доспехах и с мечами, и огромного розового дракона на зеленой горе. — Отлично получается. Это Дис? Похожа, — одобрил Торин. — А это? — Это ты, — немного смутился Фили. Нарисованный Торин был грозным воином в короне Эребора. Фили нарисовал его вооруженным до зубов, и пытался изобразить синие глаза с помощью черники, кажется. — Какой я воинственный, — усмехнулся Торин. — В походе опасно. Могут встретиться орки, нужно оружие. — Это правильно. Только меч у меня совсем не такой, ты нарисовал какой-то эльфийский. Смотри, вот так можно исправить… Торин взялся за угольный кусочек и на свободном месте позади зеленой горы стал рисовать мечи гномов. Он так увлекся, вспоминая, что незаметно для себя перешел на более серьезные размышления. — Вот, смотри — здесь центровка сдвинута, специально для того, чтобы острая кромка была не только режущей, но и рубящей. Такой меч с хорошего замаха сшибает голову орку и не покрывается зазубринами от костей. Это — тяжелый меч, внутри такого делается полость, которую заполняют утяжелителем. А вот такой, — Торин нарисовал несколькими быстрыми движениями, — легкий, обоюдоострый, для быстрой резни. Он не слишком полезен против металлических доспехов и кольчуг, но хорош в ближнем бою, когда знаешь слабые места противника. Воин с таким мечом должен быть очень ловким и быстрым. — А это что? — Фили смотрел жадно, боясь дышать, глаза его горели. — Ага, заметил! Здесь сток для крови сделан особым образом, при взмахе капли попадают на противника, и это пугает его. — Здорово! — Но не против орков! Их кровь только распалит! — Торин поднял палец. Фили радостно кивал, кривовато подписывая рисунки мечей для себя. — У меня еще есть! Сейчас принесу! — он спрыгнул с кровати дяди и бегом скрылся за дверью. Послышался шорох выдвигаемого ящика, бурная возня в бумажках, и потом Фили появился снова, неся в обнимку ворох уже побольше. Торин догадался, что сначала он принес только самые удачные в его понимании работы, — но оказался прав только наполовину. Самые спокойные. На склоне зеленой горы месиво из мертвецов. Орки, гномы — все вперемешку. Кто-то склонился над убитым, обнимает его. Комок встал у Торина в горле, но он лишь немного нахмурился, боясь выдать себя. В глубине растревоженного сознания он понимал, что стоит спугнуть доверие Фили сейчас — и тот закроется снова, спрячется от него, и всегда будет чужим и далеким. — Дядя Фрерин, — шепотом сказал Фили. Это было милосерднее, чем «Азанулбизар». — Я понял. Похоже, — выдавил Торин, сглатывая горечь в горле. — Правда? Я никогда не видел его, и у мамы нет никаких изображений, но я рисовал по ее рассказам… — Правда. А это кто? Дядя поспешил убрать первый рисунок поглубже, но новый вряд ли был приятнее прежнего: где-то в болоте лежал ничком труп, утыканный стрелами. — Отец, — шмыгнул носом Фили. Торин вздрогнул и посмотрел на него долгим взглядом. — Мама рассказывала тебе? — Нет. Мама не говорит о нем, переводит тему. Но если я долго спрашиваю, то у нее появляются слезы. Раз его нет, я решил, что он убит. Не знаю только, как… Фили поспешно вынимал рисунки, теперь уже не смущаясь, а наоборот, словно торопился показать скорее, пока желание дяди общаться не прошло. Торин понял, что мальчик никому эти рисунки не показывал до него. Дис бы не позволила, она бы была в ужасе. — Вот. Здесь на него напали варги. А здесь он упал в разлом скалы и разбил голову. А вот тут… Торин слушал список смертей, которым Фили пытался объяснить отсутствие отца, и медленно холодел. На всех рисунках до того у гномов были вполне узнаваемые черты — лица, бороды, доспехи. Теперь же все чаще попадалась заштрихованная углем фигура, в очертаниях которой с трудом угадывались руки, ноги, голова. — Фили, почему он такой черный? Дядя трогал угольные разводы и мучительно придумывал, как расспросить Фили подробнее о той мрачной бездне, что открывалась в нем сейчас. Торин совершенно не был к этому готов. — Я его совсем не помню, — тихо сказал племянник. — Мне было пять, когда он пропал. Ведь Кили тогда появился на свет, и его я помню новорожденным, а отца — нет. Если сейчас умру я, или мама — Кили не вспомнит нас, получается? Или это только я такой плохой? Я рисую все, о чем думаю, потому что могу тоже забыть об этом! Я забыл отца, которого знал! Кто может сказать, что я забуду завтра? Тебя? Или маму? Или Кили? К концу тирады голос его дрожал от напряжения, Фили сжал кулаки и стиснул зубы; Торин видел, что мальчишка изо всех сил старается не разреветься, а самому ему сделалось легко и спокойно, даже захотелось улыбнуться. Не было никакой тьмы в голове племянника. Был только мальчик, которому страшно и одиноко взрослеть. — Глупости говоришь, — неожиданно мягко сказал Торин, проводя рукой по светлым волосам Фили. — Часто мы забываем о том, что делает нам больно. Это не вина и не наказание, это благо. Махал делает так, чтобы наши сердца перестали кровоточить. Проходит боль от ссадины, от раны, от потери. Раз не помнишь — значит, Махал разрешил тебе забыть. Почему ты вообще об этом думаешь сейчас, Фили, так рано? У тебя еще будет время для серьезных разговоров, и немало. — Потому что я — старший мужчина в семье, — прошептал мальчик. Торин замер и недоверчиво посмотрел на него. Трубка давно погасла, у ног и вокруг них на кровати лежали листы с рисунками Фили. Маленький гном, которому никто не говорил, что он может просто быть счастливым, как другие дети, бегать и играть. Мальчик, бесконтрольно взваливший на себя все, до чего дотянулся, слишком взрослый для ребенка, слишком маленький для взрослого. — А я? Фили вопросительно посмотрел на Торина. — Разве я не член семьи? — Но я… ты же наш дядя. Мама говорила, что ты перенес ужасные времена, и потери, которых хватило бы на десятерых… — От этого я не стал вам чужим, и менее взрослым тоже. Думаешь, я мог бы оставить вас в беде? Не помочь, не поддержать, когда это нужно? Думаешь, я отвернусь от Дис, или от тебя, или от Кили, если вы обратитесь ко мне? — Нет, — едва слышно выдавил Фили, понурив голову. — Сегодня, когда я доставал вам рубашки… что случилось? Ты подошел ко мне, помнишь? Торин обнял мальчика за плечи и прижал к себе, чтобы можно было шептать на ухо. Некоторые слова предназначались только Фили, вовсе не дело, если они упадут на пол и кто-то другой подберет их. — Да. Мне показалось, что тебе плохо. У тебя лицо такое было… — Фили подбирал слова, — будто ты страдаешь от того, что сидишь с нами. Я хотел отвлечь, подумал, что ты грустишь, что своих сыновей у тебя нет… — Вы мои дети, роднее не бывает. Запомни это. Если так понятнее, можешь считать меня вашим отцом. Я за него, ясно? — Торин чуть отстранил племянника от себя и очень серьезно посмотрел в его глаза. Фили кивал и улыбался, утирая непрошеные слезы. Фитиль одной из двух масляных ламп утонул в плошке, тонкий виток дыма потянулся к потолку. В комнате стало темнее, словно ночь пришла и обнимала их потихоньку, положив печальную голову на подушки. — Порисуешь со мной еще? — спросил мальчик через некоторое время. — Завтра. Сейчас пора ложиться спать. Утром пойдем с тобой к поленнице, буду учить тебя меч держать, — пообещал Торин. — Правда научишь? — недоверчиво спросил Фили. — Правда. Самое время начинать. — А Кили? Он маленький еще. — Кили пусть тоже смотрит и запоминает. Настоящий дракон не станет поддаваться ему и приподнимать щит, — усмехнулся дядя. — Ты заметил, — Фили покраснел и спрятал лицо на его плече. — Только не говори ему, он обидится страшно! — Скоро он сам это поймет, без моей помощи. И тогда — берегись! — Торин тихо рассмеялся и потрепал волосы на голове племянника. Фили засмеялся тоже, уткнувшись носом в шею дяди. Было щекотно, но Торин старался не шевелиться. Он так и не понял, что сделал, но, кажется, Махал помог ему сегодня, и все получилось правильно. Послышалась возня в соседней комнате, потом шлепанье босых ног по полу, и в проеме возник растрепанный и сонный Кили. — Что это вы тут возитесь? Едите без меня сладкое? — грозно спросил он. — Нет, Кили, я пытаюсь уговорить твоего брата пойти спать. — Фили! — строго начал младший. — Мама сказала, если мы не будем слушаться, она больше не разрешит нам оставаться с дядей Торином! Ты что, не любишь дядю?! — Люблю, конечно, — Фили с самым взволнованным видом сполз с кровати Торина на пол, торопливо собирая рисунки. Ночь перевалила за середину, последний фитиль догорел и утонул в масляном море. В детской слышалось тихое сопение мальчишек. Торин прислушивался к звукам ночного дома и слабо улыбался своим мыслям. Быть отцом ничуть не проще, чем королем целого народа, но гораздо приятнее.