Ice and Scream

Когда он простудился, Юрий не понял. Всё произошло как-то быстро, быть может, сказалась акклиматизация, и вот Плисецкий уже лежит под одеялом с твёрдым намерением сбежать, причём как можно скорее. Ведь ехал он с замечательным планом - разобраться с соперником так, чтобы тот не встал, а в итоге сам оказался прикован к постели. И было бы не слишком-то обидно, очутись Юрий в любом другом месте, однако судьба, решив, видимо, поиздеваться над ним, определила его в дом к Кацуки. К человеку, которого он ненавидел больше всех и всего на свете. Это являлось не просто банальной неприязнью, питаемой им заранее почти ко всем окружающим. Здесь было замешано отвращение к слабохарактерности, желание стоять на вершине пьедестала и тень их неопределимых отношений с Виктором, заставляющая ненависть пылать ещё сильнее. Плисецкий уже сам не понимает, чего он хочет, тошнотворное чувство презрения и враждебности делает всё за него. Юри не испытывает таких сильных эмоций, но что-то в облике Юрия кричит просьбой о спасении, и он не может этому противиться. Всё, что Кацуки может сделать – заботиться о выздоровлении Плисецкого. Постепенно он привыкает к нему, даже начинает считать его милым, ведь когда Юрий не вопит и не бросается оскорблениями, за этими ныне отсутствующими излишками становится видно настоящие мысли. Холод и крики испаряются, оставляя нежную, как сладкий крем, душу. К концу болезни Плисецкого Юри привязывается к нему ещё сильнее, да и сам Юрий, сбавивший температуры, уже не слишком-то порывается уходить. Кацуки, державший его за руку и приносивший ему горячий чай, перекрывает тот образ, что родился, когда уехал Никифоров. Вместе греться под одеялом, смотреть друг другу в глаза и целоваться так, чтобы перехватывало дыхание, нравится им обоим, объединяет их как ничто другое. Плисецкий наконец знает, к чему стремится; неприязнь ушла далеко в прошлое и больше не помеха светлому будущему, где корка льда разлетается на мелкие кусочки.