надкушенное яблоко

Ремус принял то, что его судьба будет одинокой, еще до поступления в Хогвартс. Он видел, сколько неудобств доставляет отцу, единственному родному человеку, ранее и без того нелюдимому, а сейчас и вовсе закрывшемуся от людей: в их старом доме, стоящем на отшибе небольшой деревни вблизи леса, перестали появляться старые знакомые отца, раньше заходившие хоть изредка. Это не укрылось от маленького Ремуса, чье внимание после смерти матери, было целиком сконцентрировано на отце, который, однако, все еще был в отрешенно-шоковом состоянии, словно не до конца осознал произошедшее с его маленьким сыном и женой. Во всяком случае, мальчишка рос нелюдимым, почти не играл с соседскими ребятами, которые вскоре начали вовсе избегать его и звать занудой и зазнайкой за чрезмерное увлечение странными книжками. Он привык чувствовать вину за смерть матери, за загубленную жизнь отца, за трагедию его маленькой, но такой счастливой семьи; из памяти Рема стерлось то, что в стычку с оборотнем, по незнанию, вступил его отец, зато в его памяти осталось то, как он царапает мамины руки во время первой трансформации, как он пугает и их, и себя самого надрывными криками, с каждым звуком все более походящими на рык дикого зверя. Таким он и был: диким зверем – внутри, тихоней – снаружи. Ехать в Хогвартс не хотелось, но отец уговорил его поехать ради его же, Рема, безопасности, мол, там он будет под присмотром самого сильного волшебника современности, научится контролировать свои силы и, может быть, себя в полнолуние. Приятным бонусом была большая библиотека. (Себе маленький Ремус честно признался, что согласился поехать только из-за возможности увидеть самую большую магическую библиотеку всей Англии). Он не планировал заводить друзей. Они завелись как-то сами собой (прямо как блохи) и отвязаться от них не представлялось возможности (прямо как от блох). Сириус и Джеймс, неразлучные шалопаи и проказники, почему-то выбрали его, занудного мальчишку, в компаньоны. Ремус познал новое чувство: отвращение к себе из-за лжи. Он чувствовал себя виноватым, каждый раз придумывая новые оправдания для своих ежемесячных исчезновений. Он был противен сам себе, потому что по глазам друзей видел: те знают, что он лжет. Знают и ждут, пока он сам расскажет. Ремус был почти уверен, что они уже догадались сами: слишком сообразительные они. Им хотелось доверять. Зверь внутри говорил – можно, безопасно. Но человек помнил про обещание, данное Дамблдору. Врать им становилось все труднее. Ремус чувствовал болезненную необходимость рассказать им все, объясниться, довериться; но он так боялся потерять их, что продолжал молчать. Навязчивые дневные мысли возвращались в его снах, появляясь образами друзей, смотрящих с укором и осуждением. Он слышал их голоса, только без привычного веселья в голосе, в них звучал стальной, незнакомый холод. И последнее, что хотелось узнавать Рему – так ли будут звучать их голоса, когда они разочаруются в нем. Иногда он просыпался с криками, с мокрыми щеками. В такие ночи под его опущенный полог пролезал Сириус, и, не смущаясь виду слез друга, предлагал объятия. Сначала подобное вызывало у Ремуса только недоумение, раньше ему приходилось обнимать только мать, самого близкого человека. Но обнимать Сириуса тоже было более чем приятно. Это действовало успокаивающе. Как и другие его прикосновения в те редкие моменты, когда Ремус вспылит или же сильно расстроится, Сириус обворожительно улыбался и хлопал его по плечу, гладил по ладони, дотрагивался до руки. И дрожь уходила сама собой, отступали все страхи и кошмары. Оставалась только тишина и сопение Сириуса под боком. Зверь говорил доверять, но это был тот же зверь, что пробуждал в Ремусе желание убивать. Тот же зверь, что выл на луну, царапал себя, оставляя все новые и новые шрамы на теле, мучил и пожирал дичь в лесу. Все решилось в тот момент, когда Сириус оказался под Ивой. Ремус почти схватил его, нет. Зверь почти убил Сириуса, почти растерзал его. Но тот успел выбраться из-под дерева и убраться от него подальше. Когда Ремус вернулся в школу, первое, что он услышал в разговоре Сохатого и Сириуса – «страшная волчья морда». Мало что могло напугать этих двух, но он, Рем, смог. Увидев его, они притихли. День прошел один на один с мыслями: рассеянный, Рем пропустил мимо ушей часть лекции по Истории магии. Списать пропущенный кусок было не у кого, целую лекцию Джим и Сириус перешептывались и что-то сосредоточенно высчитывали. Рем понадеялся было, что они просто ожесточенно спорили насчет последней партии в крестики-нолики (маггловской забаве он научил их сам, в самом начале первого курса), но нет. Подойдя к ним после урока, Ремус хотел-таки спросить про лекцию, как Джим вдруг резко изменился в лице. Выражение оно приобрело очень странное: таким задумчивым Ремус его даже перед экзаменами не видел. – Рем, нам нужно поговорить. Сердце ухает куда-то вниз, Ремус сглатывает. К глазам подступают слезы против его воли. Вспоминаются разом все кошмары, говорящие голосами его друзей, смотрящие на него их глазами с ненавистью и неприязнью. В горле встает ком. – О чем? – голос у него хриплый и тихий, звучит испуганно. Джим смотрит на Сириуса, который качает головой и кладет руку на плечо Ремусу ставшим привычным жестом. Его ладони сухие и теплые, в то время как ладони и лоб Рема покрываются испариной. Сириус улыбается тепло, это успокаивает мгновенно. – Не волнуйся так. Ничего страшного. Выйдем на улицу? Под ногами хрустит первый снег. Джим разбивает снег на луже и мнется, не зная, как начать разговор. Сириус смотрит на него, выжидая, но не выдерживает: – Рем, ты никогда не умел врать. – Вы никогда не спрашивали! – на последних слогах голос против воли поднимается на несколько тонов и Ремус почти визжит. Сириус не меняется в лице. Он продолжает говорить спокойно, но его волнение выдает то, что он без конца поправляет ворот мантии. – Переходишь в нападение? Хорошая тактика. Только мы тебя ни в чем не обвиняем. Просто… хотим спросить кое о чем. Ремус понимает, что его колотит крупной дрожью. Они вышли наружу, не застегнувшись как следует, Сириус повязал шарф кое-как. Молочная кожа шеи выглядела странно-притягательной. Ремус мотнул головой, отгоняя наваждение, природу которого не мог понять и считал, что это проявление его звериной натуры. Джим, только сейчас собравшись с мыслями, воровато оглядывается по сторонам. После он смотрит прямо в глаза Рема, и тот понимает, что Джиму не нужен ответ, он прекрасно его знает. Ему просто нужно услышать это из его уст, чтобы окончательно увериться. – Ты – оборотень? Они стоят почти вплотную на заднем дворе. Ремус смотрит сначала на Сириуса, затем – на Джима. Он ищет в их лицах отвращение, злобу, но улыбка Сириуса ободряющая, а Джеймс все еще смотрит прямо на него с каким-то странным огнем в глазах. И только сейчас до Ремуса доходит, что это… любопытство! Джиму просто интересно, он не боится и не отталкивает, он не насмехается, не ненавидит. После того, как Рем коротко кивает, начинаются расспросы. Рем забывает о чувстве вины перед друзьями на блаженные несколько лет. Это чувство возвращается в год перед СОВ, после освоения (уже) Мародёрами анимагии. Джеймс – олень. И это пугает. Ремус смотрит на его анимагическую форму и понимает, скольких оленей мог он укусить, поцарапать, изранить и случайно погубить во время своих прогулок под луной в гордом одиночестве. Сириус присоединился к его шествиям раньше, чем Джеймс. Они проводили вместе все больше времени, сближаясь и сближаясь; Ремуса тянуло к Сириусу слишком сильно, но тот старался списать это на первую в жизни настоящую дружбу. Анимагической формой Блэка очень удачно оказался большой черный пес, которому оборотень был совсем не страшен. Пес учил дикого волка местным обычаям, водил гулять в лес и отгонял от деревни и кентавров. За завтраком после полнолуния этот же пес, с лающим смехом пересказывал особенно запомнившиеся детали ночных прогулок Джеймсу и Питеру, которые с удовольствием внимали. Ремус чувствовал странное смущение из-за их слишком близкого с Сириусом общения. Он все еще не понимал, почему тогда эти два сумасбродных мальчишки выбрали его. Он однажды даже спросил, не из-за его ли конспектов; Джим тогда театрально схватился за сердце, посмотрел в глаза Сириусу (тот в ответ их закатил) и прошептал что-то вроде: «наш план раскрыт, делай вид, что ты умираешь, это отвлечет внимание». За Сириусом стайками бегали девочки с разных факультетов, и он удостаивал вниманием каждую. Вниманием, но не чувствами. Они признавались ему в любви, засыпали валентинками и конфетами с приворотным зельем (обычно жертвой становился слишком прожорливый Питер, один раз – Фрэнк Лонгботтом, правда, потом выяснилось, что и без приворотного зелья у него были чувства к Алисе), а Сириус улыбался и исчезал наутро. Когда у Ремуса вновь начались кошмары, Сириус перестал уходить к девушкам. Ремус не знал, просто ли он не спит у них или же вообще ни с кем ни спит сразу в двух смыслах, но когда он просыпался с криком и привкусом крови во рту, Сириус был рядом. Ремус хотел рассказать о том, что по ночам ему снится красивый серебристый олень. Которого зверь нещадно терзает, разрывая глотку, упиваясь кровью, утоляя ту огромную накопившуюся за годы, жажду убийств. Ремус так боялся причинить зло кому либо, что причинял его себе, во время таких вот реалистичных снов царапая сам себя, прокусывая губы до крови. Однажды утром Сириус, еще не проснувшийся, дотронулся пальцем до новой царапины. Он протянул: – Вот бы пересчитать их все… И после этого, осознав, что он ляпнул, Блэк с совсем не аристократической грацией (он почти сорвал полог с кровати Рема, запнувшись об него и запутавшись в нем же), попытался стушеваться в душевую. Джим, улыбнувшись как-то по-новому, внимательно смотрел на Сириуса и Ремуса, когда они, оживленно переговариваясь, шли впереди. От глаз Рема эта улыбка не укрылась, а вот Сириус никак не отреагировал. Когда слева показалась Лили, Джима как ветром сдуло. Когда он вернулся, вновь отверженный, Сириус позволил себе попытку подколоть друга: – Как с Лили? Все так же неприступна? Джим нахмурился и угрюмо, только для Блэка, буркнул: – Как с Люпином? К несчастью, не только Блэк обладал чутким слухом животного. Несколько дней спустя Рему приснился новый сон, еще более ужасный, чем предыдущие. Серебристого оленя защищал черный пес, и Ремус, будучи зверем, хладнокровно убил их обоих. Доверие Рема к Сириусу было столь велико, что только Блэк смог допытаться и узнать содержание ночных кошмаров Люпина. Ремус искал страх в его лице, проявление робости, ожидал, что он отшатнется. Но Блэк, в очередной раз удивляя, крепко обнял, утыкаясь лицом куда-то в район груди. Он превратился в большого пса с хитрым прищуром синих глаз, который ластился и требовал ответных ласк, успокаивал по своему, дотрагиваясь влажным носом до исцарапанных запястий и щек. Превратившись обратно, Сириус вдруг стал серьезнее. И не по-сириусовски серьезнее, а буквально серьезнее. – Рем, я не думаю, что ты сможешь причинить нам серьезный урон. Джеймс большой олень, он отделает тебя копытами, а я дружу с твоим вторым «я» точно так же, как и с первым. И может быть твоя мохнатая часть даже чуточку более симпатична мне, когда я превращаюсь. Ремус сглатывает и замыкает пальцы в замок. Он как-то резко сжимается и отодвигается в сторону: Сириус ловит себя на мысли, что без его, Люпина, горячего бока рядом, сидеть на окне уже не так приятно. – Даже если я могу причинить вам несерьезный урон… Это же не надкушенное яблоко, которое можно еще трансфигурировать, это раны от когтей оборотня, я могу и вам подарить «мохнатые ночи», а ты сам знаешь, Сириус, что этого я боюсь сильнее всего. Потерять вас… Джима, тебя… Ремус сглатывает и поднимает взгляд от замершего окна, на котором он кончиком заостренного ногтя (чем-то его ногти напоминали когти, не то что руки Бродяги: правильные длинные пальцы, аккуратные ногти без заусенец) выскабливал их инициалы. Он поднимает взгляд и смотрит прямо в глаза Сириуса, надеясь донести до него одну единственную мысль, что не нужно им составлять компанию Рему в мохнатые ночи. Он хочет оттолкнуть их от себя, защитить, показать Сириусу, что он в порядке, он привык к одиноким ночам в Визжащей хижине, что им не обязательно идти следом, они ничего не должны ему, Рему. Сириус спрыгивает с подоконника, делает несколько шагов к Ремусу, упирается рукой в стену, к которой Люпин прижимается спиной, лопатками ощущая исходящий от тысячелетнего камня холод. Улыбка Сириуса напоминает оскал. Ремусу становится страшно, когда Сириус практически рычит, глядя ему прямо в глаза: – Как ты мог подумать, что мы бросим тебя один на один с твоей звериной натурой? Что мы струсим, потому что ты боишься поранить нас? Ты сравнил царапину с укусом яблока… Ты боишься убить и согрешить, боишься убить и не простить себе этого, боишься увидеть нашу кровь на своих руках, а я боюсь предать тебя, оставив один на один с луной и ночью, я боюсь не крови на моих руках, я боюсь, что ты потеряешь себя в этих твоих бесконечных метаниях от страха к сомнению, ты как глупая собака пытаешься поймать хвост, словно бы попытка убежать от нас, скрыть свои чувства может тебе помочь… – Бродяга умолкает, в его глазах что-то потухает. – Прекрати бегать от нас, прекрати бояться доверять нам, мы… – Сириус вцепляется в руку Рема, крепко сжимает ее между своими ладонями, – … я, всегда, слышишь меня, Рем? Рем кивает. Он слышит. Он верит пылкости, с которой Сириус говорит. Он верит синему пламени веры в его глазах. Веры в то, что, помогая Рему, он делает правильно, пускай и рискует своей жизнью. – Всегда буду рад помочь тебе, не важно, будет на небе светить луна или же все небо закроют черные тучи. Мне страшно, но лучше я буду бояться рядом с тобой, зная, что я смогу помочь, чем я буду бояться за тебя, раз за разом ночью подходя к окну спальни и вглядываясь в темноту ночи пытаться различить твой силуэт. Когда они, погасив свечи, вместе поднимаются в спальню мальчиков, выведенные Ремусом инициалы заключены в аккуратное сердце. Ремусу больше не снятся кошмары. Каждое полнолуние его сопровождают верные друзья, и Сириус, Сириус, которого вдруг так много в его жизни. Сириус, который появляется в его снах все чаще, но уже не в облике израненного и погибающего пса, нет. Сириус смеется. Сириус смотрит на него. И в его глазах плещется такая знакомая нежность. Ремусу нравятся эти сны, но просыпаться ему совсем не хочется. Сириус теперь не спит с ним рядом: нет необходимости. Хотя без него в кровати холоднее, от сквозняка не спасает задернутый полог и теплое одеяло. Пока Ремус кутается в плед и одеяло, напоминая себе гусеницу, Сириус дымит в приоткрытое окно, стараясь отогнать образы сна, где Рем смотрит на него совсем другим взглядом и ведет себя иначе: он больше говорит, говорит странные для него, но такие приятные для слуха Бродяги вещи, он охотно принимает прикосновения. Сириусу снятся поцелуи Ремуса, которые он пытается забыть в объятьях очередной младшекурсницы-дурочки. Ремус видит во сне любимые глаза, синевы которых он боится теперь, как огня. Ему все сложнее отводить взгляд от Сириуса, чтобы это не выдало его с головой, но какая-то его часть, пропитавшаяся духом бунтарства и авантюризма от Джима и (опять же) Сириуса, хочет задержать взгляд еще на несколько мгновений. Ему хочется увидеть реакцию Блэка, но, в то же время, он так страшится ее. Они сидят вместе в гостиной, этот вечер почти ничем не отличается от того, как они обычно их проводят. Сохатый что-то рассказывает Сириусу о Лили, а тот улыбается, потому что девушка стоит совсем близко и слышит каждое слово, каждый комплимент, она улыбается и чуть краснеет. Когда Сириус тихо шепчет Джиму «обернись», сердце Рема совершает кульбит. Он чувствует острейший укол ненависти в этот самый момент. Он думает о том, что, может быть, из-за его чувств к Сириусу их прежняя дружба уже невозможна, ведь он даже не может спокойно смотреть ему в глаза, не видя вновь оживший образ из своего сна. Поспешно отведя взгляд, Ремус утыкается носом (практически, кончик уже в чернилах) в начатый трактат по ЗОТИ. Он чувствует, как кресло, на котором он привычно расположился, чуть накренилось: кто-то присел на подлокотник. Аккуратным жестом, в котором Ремус видит слишком много нежности, Сириус вытирает чернила с его носа. Он тихо сидит рядом, ничего не говоря. Ремус чувствует, как его взгляд блуждает по шрамам на его лице. Ему думается, что Сириус считает. Считает и ждет. Чего? Когда Ремус смотрит на Бродягу в ответ, его взгляд поначалу кажется нечитаемым, а потом – очень и очень знакомым; похожим взглядом Джим провожал Лили уже два года, так его мать смотрела на отца, с нежностью, с искренней любовью во взгляде. Моргая, моргая, моргая, часто-часто, Ремус пытается отогнать наваждение – неужели он задремал? – но когда он вновь открывает глаза, ничего не меняется. На подлокотнике его кресла все так же сидит Бродяга. Он уже сменил форменные брюки на более удобные для ночных вылазок джинсы (зимние, без дыр на коленях, они были в шкафу Сириуса настоящей редкостью), но на нем та же рубашка, что и утром: она застегнута не на все пуговицы, галстука нет, воротник перекосился, рукава подогнуты. Но ему такое удивительно идет. И впрямь – Бродяга. И впрямь – удивительный. Бродяга смотрит с улыбкой, проницательно, но нежность никуда не делась. Как давно он смотрит на него именно таким взглядом? И правда ли, что он смотрит так именно на Рема, или это все игра света? В руках Сириус держит два свитера и мантию-невидимку. Джима и Питера в гостиной уже нет: они остались совсем одни, при свете нескольких непотушенных свечей и затухающего камина. Опустившиеся на Хогвартс сиреневые сумерки сменяются темной ночью, непроглядной, с северным морозом и мелким-мелким снегом. Они выскальзывают из гостиной в один из переходов между башнями, где нет окон. Свитер почти не греет, но сверху все это (даже Дракучая ива) кажется очень красивым. Снежинки оседают в темных волосах Сириуса, и, тая, мерцают как маленькие звездочки. Его волосы слишком похожи на ночь. Ремусу хочется дотронуться до Сириуса, убедиться в том, что он не растворится сейчас в ночи, не смешается с ней окончательно. Но Сириус опережает его. Свитер почти не греет, но Сириус обнимает его со спины, сцепляя руки на животе Рема. Он совершенно по-собачьи утыкается носом в голую шею Рема, которая тут же покрывается мурашками. Не видя сопротивления (Рем и не думает протестовать, его хватает только на судорожный вздох, он сдается на волю чувств, наваждения, которое претворилось в реальность), Сириус кусает мочку его уха, проводит по шее языком. Ремус вздрагивает в его руках, взгляд, которым он смотрит на Сириуса, мутный. И действует он на Сириуса совершенно опьяняюще. Они целуются, пока сброшенную мантию невидимку заметает снегом. Они целуются, пока кошка Филча гоняет отвлекающего внимание Джима по одному из нижних этажей. Они целуются в Выручай-комнате. И не заходят дальше поцелуев и объятий. Они лежат вместе, наслаждаясь контактом рук, ладоней, свободно скользящих по телу, посылающих сотни мурашек вдоль позвоночника, наслаждаясь легкими поцелуями, касаниями носов. Сириус целует каждый шрам на лице Ремуса и с довольным видом говорит, что их семнадцать. Ремус, краснея, спрашивает, считается ли шрамом на лице тот, который под ухом. Сириус выражает свою точку зрения очень просто – целует еще раз. А после – начинает щекотать. Они дурачатся как дети, и, засыпая, Ремус не чувствует действительно никакого сожаления, он спит самым безмятежным сном за годы, чувствуя спиной как поднимается и опускается грудь Бродяги. Он чувствует его дыхание и затылком: волосы немного шевелятся. Это успокаивает. Бродяга успокаивает и помогает, так было всегда. Ремусу хочется верить, что так будет и дальше, что он больше не будет жалеть, бояться и чувствовать себя виноватым перед ними из-за очередной скрываемой тайны. Ремус доверяется Сириусу – теперь уже точно – целиком и полностью. Его не оттолкнули, его приняли со всеми недостатками (некоторые Сириус ценил в особенности), его любили. И Ремус дарил свою любовь в ответ, не страшась больше своих чувств, ровно как и переживаний, которыми теперь всегда было с кем поделиться. Последней неразгаданной тайной оставалось количество шрамов на всем его теле. И эта тайна останется известной только им двоим: ему и Сириусу.