Письмо в небеса

«Здравствуй, отец! Ты, наверное, хочешь знать, как я живу. Мне так горестно, так одиноко без тебя, и я до сих пор вижу тебя в своих снах. Я не знаю, зачем пишу тебе. Я верю, что ты смотришь на меня с небес, но, может быть, мне жизненно необходимо написать именно теперь. Не знаю, с чего начать и чем окончить; мне становится тоскливо, когда я думаю о тебе, но ты простишь мне, что я всё же счастлива? О нет, ты мечтал об этом — и оно, хрупкое, едва ощутимое счастье, исполнилось. Вошло в мою жизнь подобно твоей неземной музыке Перрос-Гирека и осталось во мне навечно. Ты веришь? — Эрик, это прекрасно, — я подошла к ссутулившейся фигуре и провела кончиками пальцев по напряжённой спине. Он сразу же вздрогнул и обернулся. Жёлтые огоньки глаз внимательно посмотрели на меня сквозь прорези маски. — Кристине правда понравилось? — я кивнула и улыбнулась, отчего его почти отсутствующие губы чуть шевельнулись и растянулись в подобии искренней улыбки, за которую я готова была отдать всё что угодно. Я опустила руку ему на плечо, и он тут же перехватил её и поднёс к губам, оставляя на запястье невесомый поцелуй. — Эрик… Я работал над ней всего лишь ночь… — Эрик, ваша музыка совершенна, и вы сами знаете это, — он прикрыл глаза и замер. — Для вас и ночь — вечность. Вечность, которую вы заполняете волшебством. Ночная музыка о нас, я знаю. — Моя светлая муза, — маэстро поднялся, а я последовала за ним, не отводя взгляда. — Солнце, осветившее беспросветный мрак, — его полушёпот завораживал. — Моя живая жена, мой ангел… Мы медленно потянулись друг к другу. Расстояние между нами стремительно сокращалось. — Я люблю тебя, Эрик, — беззвучно молвила я, но маэстро понял и даже заключил меня в воздушные объятия, когда я прижалась губами к его маске, а затем сорвала её и отбросила прочь, не желая видеть бездушную, бесчувственную ткань на его всё-таки живом лице. Тогда уже он сам поцеловал меня, словно богиню, словно высший дар, но по-настоящему, так, как мог только он один. Я счастлива, папа! Но знал бы ты, чего мне это стоило. — Эрик, вы… — Кристина может не утруждаться. Если она считает, что Эрик должен… — Вы не должны, Эрик. Я просто хочу видеть вас, понимаете? Я ведь вернулась к вам. — Кристина убежит в следующий миг! Она всегда боялась лица Эрика, она считала его ужасным и отвратительным, — он отвернулся, больше не смотря на меня. — Это неправда, я… — Эрик не выносит лжи. Он прекрасно слышал, что Кристина говорила о нем на крыше Оперы. Я тяжело вздохнула. Я не презирала и не боялась его лица — ах, если бы он мог поверить мне… Мне было нелегко. Я уже забыла, каким непростым может быть характер Эрика. Порой он походил на капризного ребёнка, порой — на отчаявшегося в жизни мудреца, и мне приходилось почти силой вытаскивать его из глубокого омута его вечного одиночества. Вот и теперь — могла ли я сделать так, чтобы он открылся мне немного больше? — Пожалуйста, поверьте мне, Эрик, — я набралась мужества и поднялась с кресла, чтобы робко подойти к замершему у двери мужчине. — Я вернулась к вам, потому что хотела этого. Потому что мне это было нужно. И я больше не уйду. Простите меня, Эрик, — закончила я и в ту же секунду продолжила: — И, прошу вас, позвольте мне видеть вас настоящим. Я не боюсь вас. — Поверить… Эрик хочет верить Кристине, но… Не может. Он знает, что она снова обманет его, — он жестом остановил мои рвущиеся наружу слова. — Эрик знает, что однажды Кристина уйдёт и не вернется, потому что её место — не здесь. Кристина вернулась к мертвецу… — Призрак обернулся, и расплавленный янтарь его глаз встретился с моим взглядом. — И она не оставит его, — я прошептала лишь пару слов, желая говорить ещё и ещё. — Вы не мертвец, Эрик. Смерть не способна любить, — я вздохнула, не замечая ни собственных слёз, нежданно нахлынувших и застывших в уголках глаз, ни того, что вместо Эрика меня обнимала пустота. Я просила у Господа сил этому великому человеку. Я молилась, чтобы он выстоял, чтобы не сдержал свое слово и не умер в холодных подземельях. Я хотела лишь одного: чтобы Эрик наконец ожил. — Мне абсолютно всё равно, куда мы отправимся, Эрик, — заключила я и столкнулась с его раздражённым — настолько, что это было заметно и под маской, — лицом. — Кристина может не лгать Эрику. Она и так достаточно терпит его. Он затеял все это только ради неё. — Эрик, я не об этом… — Кристина говорила, что любит осенний лес и вечерние парижские скверы, — мужчина обессиленно вздохнул. — Она говорила, что будет выходить наверх с Эриком, как настоящая живая жена… — Послушайте… — Эрик не выносит прогулок и присутствия людей, но для Кристины он изготовил маску, — он указал на неё, — такую, чтобы издали походила на человеческое лицо, чтобы Кристина могла представить, только лишь на секунду, что идёт под руку с обычным человеком, — Эрик закрыл глаза и выдохнул. — Теперь же она не хочет никуда, потому что общество Эрика для неё… — Эрик! Прекратите, в самом деле, — воскликнула я, разгладив складки светло-лилового платья. — Мне не важно, куда мы пойдём, потому что это не главное, — я коснулась его обрамлённой перчаткой руки, желая поддержать, но он тут же отдернул её. — Я хочу, чтобы мы вышли наверх, Эрик. — Да, Эрик мог догадаться… Мог догадаться, что Кристина согласилась на прогулку, пересиливая себя, чтобы только выбраться из-под земли, где ей ещё тяжелее, ещё невыносимее. — Пожалуйста, — тихо попросила я. — Я хочу отправиться на прогулку с вами, и это для меня самое важное. Мне всё равно, где мы будем находиться, Эрик, — на выдохе закончила я. — Главное, чтобы мы, понимаете? — Не нужно кормить Эрика ничтожными иллюзиями, — он поднялся, а я вздохнула и приняла несмело, но порывисто протянутую руку. Мой бывший Ангел всё ещё думал, что мне противно к нему прикасаться. — Поедемте в Булонский лес, — негромко заключил он. — Да, Эрик. Мне приходилось заново выстраивать наше доверие. В каждом его движении, в каждом жесте, в каждом слове чувствовалась ледяная замкнутость. Бедный, несчастный Эрик — ведь это я оставила его одного, я разбила всю его душу, ослеплённая одним лишь страхом. Я была так глупа… — Расскажите мне что-нибудь, Эрик, — попросила я и придвинулась немного ближе. Мой муж сидел за органом, а я — на низкой скамеечке рядом. — Что хочет услышать Кристина? — он обернулся ко мне, и я отчего-то смутилась и отвела взгляд. — Что-нибудь… Что-нибудь из вашей жизни, Эрик, — я улыбнулась и снова посмотрела на Ангела. Он видел столько всего, бывал, наверное, почти в каждом городе планеты, а я знала о нём так немного… Я не заметила, как глаза его утратили искорку теплоты и стремительно помрачнели. — О да, ведь Эрик может рассказать Кристине так много, его жизнь была такой насыщенной! — он резко поднялся, и я вздрогнула от неожиданности. Эрик с силой схватил меня за руку. — Кристина и так боится его, она дрожит при виде чудовища, так что же будет, когда она узнает о его существовании? Эрик может рассказать о том, как его ненавидела собственная мать, о том, как он сбежал и провёл юность в бродяжничестве, как пугал людей, которые платили деньги за ужасающее развлечение, своим невыносимым, отвратительным видом, — он склонился ещё ближе, не отпуская моей руки, но я знала, что он даже в гневе не причинит мне вреда. — Он может поведать о том, как попал к шаху и его маленькой султанше, чтобы продемонстрировать искусство владения пенджабским лассо, чтобы изобрести самые страшные вещи и убить не одного человека, — я всхлипнула, понимая, как жестока была к Эрику жизнь. О, я давно смирилась с тем, что он убийца, и простила ему всё, что могла простить, так как знала, что он никогда не убивал ради наслаждения человеческими муками и смертью. Я знала, что всё это — в далёком прошлом. — Кристина плачет, сознавая, с кем связала свою жизнь, чьей пленницей стала навеки, — но Эрик не может, не может отпустить её, потому что она сама пришла к нему, потому что без неё он погибнет, — из-под маски выкатилась крошечная слезинка. Затем ещё одна. Боже, избавь его от страданий!.. — Эрик, я ничуть не жалею… — О, Кристин, — он только сейчас ослабил хватку и отпустил моё предплечье. Ярость и боль сменились чувством непомерной вины и отчаянием. — Простите Эрика за то, что… За всё… Он никогда бы не причинил Кристине боли… Теперь мне жизненно необходимо было проявить смелость. Я должна была ему помочь. — Всё в порядке, Эрик, — я подступила к нему, очутившемуся в другом конце комнаты, и, преодолевая робость, положила руку ему на плечо, явственно ощутив его дрожь. В его глазах таилось нечто большее, чем просто огромное страдание. — Всё хорошо. Я с вами, Эрик. — Кристина не должна… — он запоздало принялся вырываться, но я чувствовала: ему было настолько приятно каждое моё прикосновение, каждый взгляд, каждая улыбка, что он почти готов был забыть, что мне должно быть невыносимо даже приближаться к нему. — Кристина не обязана… — Кристина хочет, — мягко подчеркнула я и пристально посмотрела на своего супруга. — Я хочу узнать вас, Эрик, узнать о вашей жизни, и тёмные, и светлые её стороны. Я хочу стать вам ближе. Я хочу, чтобы вы верили мне. — Эрик верит, — произнёс он едва слышным шепотом. — Теперь верит. — Нет, Эрик, — я отрицательно покачала головой. — Я сама разрушила то доверие, что было между нами. — Эрик знал, что Кристина совершила, что лгала ему, но… Даже тогда он не мог, но так хотел верить ей, зная, что будет обманут, потому что, веря, он мог представить, что его ученица с ним искренна, что она когда-нибудь сможет… — очевидный конец утонул в тяжёлом вздохе. — Эрик, верьте мне, верьте мне теперь, и я клянусь вам, что никогда не обману вас и не оставлю, — я снова несмело коснулась его ладони своей и сжала чёрную перчатку. — Никогда больше, Эрик. Он гений, и я по-настоящему горжусь его талантом, который Эрик скрыл ото всех, пусть на то и есть веские причины. Его характер своеобразен, но я привыкаю ко всему Эрику, без исключений. И я всегда делаю первый шаг навстречу, если это необходимо. — Вы не спите, Эрик? — я осторожно продвинулась навстречу кромешной темноте, окутавшей подземный мир в глубокую ночь, но почувствовала молчаливое присутствие мужа. — Эрик? — Ложитесь, Кристин, — ответили мне, но я по-прежнему ничего не видела и корила себя за то, что не взяла свечу. Я ничего не сказала и устремилась вперёд, но вдруг столкнулась с преградой и схватилась за что-нибудь, чтобы не упасть. Преграда развернулась, и оказалось, что я, находясь между горизонтальным и вертикальным положением, крепко держала Эрика за плечи, а он, дабы не дать мне упасть, обхватил меня за талию. Его глаза создавали достаточно сияния, чтобы он мог видеть меня. Распущенные золотые волосы, покрывший щёки румянец, приоткрытые от неожиданности губы… Ночной пеньюар, белоснежный и эфемерный, как и я сама… Я никогда не была так близко к нему. Никогда не слышала его дыхания, не чувствовала быстрого биения сердца. Мне никогда прежде не казалось, что он меня поцелует. Должен поцеловать. Я никогда не думала, что буду об этом думать и не буду бояться, а, наоборот, по наитию подамся ему навстречу… Эрик в одно мгновенье поднял меня и отшатнулся, будто страшась того, что случилось. Он не просто поймал меня — он словно остановил время, остановил волшебный миг, когда всё на свете стало незначительным, когда были только он и я… Он снова стоял ко мне спиной. — Эрик… — он не отвечал, и я не находила слов, чтобы продолжить так и не начавшийся разговор. Может быть, в эту ночь нам вообще не нужно было слов? Тишина почти усыпила нас обоих. Мне стало спокойно. — О чём вы думаете, Эрик? — спросила я, не очень надеясь получить ответ. Часы тикали слишком громко. — Всё в этом мире так ничтожно, Кристин, — сказал Эрик спустя вечность. — Целая жизнь проходит, а люди не успевают этого почувствовать. — Но… — он продолжал, и я вслушивалась в каждое его слово: — Любовь… Высшее из благ, дарованное избранным, — шептал он во тьму, и я верила ему. Сейчас он не был ни Призраком и ни Ангелом. Даже не Эриком. Все маски оказались сброшены, являя взамен что-то удивительно новое. Я завороженно внимала ему. — Я ненавидел весь мир, Кристин, — я вздрогнула от непривычного для него „я“. Эта ночь поистине была другой. Эрик тоже. — За уродство, за нелюбовь, за презрение других. Я убивал, не сожалея и не раскаиваясь. Я готов был взорвать всю планету, если бы смог. Но… Что всё это по сравнению с вами? — Что? — я рассеянно нахмурилась. — Вы со мной, Кристина, и вы моя жена. Живая жена. Зачем мне мир, если у меня есть вы? — Я… — Я люблю вас, — выдохнул он, не оборачиваясь. — Больше жизни, больше… Всего. Я почувствовала, как родилось что-то невесомое и хрупкое. Что-то настоящее. Я почувствовала, что почти готова ему ответить. Я никогда сомневалась в своём выборе и всегда знала, что поступила правильно. Волею разума я жила бы с Раулем в местах своего детства, но теперь, когда прошло время, я всё больше понимала, что всё это было лишь неосуществимыми мечтами. Как и любая девушка, я мечтала о семье — но кто сказал, что Эрик не может стать ею? — Кристине грустно? — его вопрос отвлёк меня от размышлений. Я покачала головой. — Нет, Эрик, — ответила спустя минуту. Он и сам был задумчив в сумеречной синеве бесконечно далёких небес. — Мне совсем не грустно. — Кристина не проронила ни слова с начала прогулки, — заметил мой спутник. — Я смотрю на звёзды и… И думаю о нас, — честно ответила я, зная, что Эрик поймёт. — О нас? — его взгляд стал удивлённым и настороженным. Для него так важно было услышать это „нас“. — Ну да… Мы словно те две звезды, видите? Они так красиво мерцают, и они рядом. Пусть и очень далеко. — Кристина немного преувеличивает. Она и Эрик… — Ближе, чем вы думаете. И мы, как и звёзды, вместе навсегда. Навечно. До чего же прекрасно было идти под руку с Эриком куда глаза глядят в эту на удивление тёплую ночь… Может, вот оно, счастье? То, которое растворится с исчезновением тишины, но которое здесь и сейчас, а не где-то в наивных мечтах. То, которое настоящее. — Звезда упала, — тихо промолвил Эрик, заставляя меня поднять взгляд на небеса. — Загадайте желание, Эрик, — улыбнулась я, думая о своём. Он немного растерянно посмотрел на меня, и я кивнула ему, указывая взглядом на чары ночи, на даль залитой лунным сиянием дороги. — Говорят, что желания, загаданные в звездопад, сбываются. Эрик вдруг остановился. — Правда? — робко спросил он. Я не знала, что таилось в его глазах, но знала, что всё было хорошо. Всё было правильно. — Истинная, — не посмела не сделать шаг навстречу. Ещё один. Пока не дотронулась до его чёрного плаща. Пока не смогла разглядеть каждую чёрточку человеческой, но неживой маски. Кажется, шелест уснувшей травы вторил моему дыханию. Успокаивал и ласкал слух. Кажется, Эрик был заворожён этим безмолвием, как и я. А может, он был очарован мною. Я бы никогда не совершила этого, не опьянённая ночной музыкой; а может быть, я давно хотела сделать последний шаг. Навсегда разрушить границы, разделяющие два одиночества. Его плотно сомкнутые губы отозвались огнём. Удивительно, но они совсем не были холодными. Он, наверное, оказался обескуражен. Я и сама почти не сознавала, что совершила. Я почти отстранилась, когда он несмело, медленно, неумело, едва ощутимо — но ответил, и приятная нега разлилась по всему моему телу. Я схватила его за одежду, только бы чувствовать, только бы совсем немного отрываться от его почти отсутствующих губ, чтобы воздушно припадать к ним в следующий миг. Только бы пить его дыхание. Я не хотела знать, как он посмотрит на меня, когда лёгкий, тончайший поцелуй всё же окончится. Как быстро отшатнётся Эрик, не в силах понять, что только что случилось. Я знала, что мы станем невообразимо ближе друг к другу. Уже стали. И в эти редкие минуты, отец, я по-настоящему верила, что всё не напрасно. — Кристина может поведать Эрику? — Эрик опустился в соседнее кресло, и я с облегчением закрыла не увлёкший меня роман, поднимая глаза на мужа. — О чём, Эрик? — я поправила упавшую на глаза прядь, когда заметила, что он не в силах оторвать взгляда от обыкновенного, ничем не примечательного движения. Мне показалось, что мои щёки медленно залил румянец. — Почему всё-таки она вернулась? — я замерла, забыв выдохнуть. Неужели… Неужели это до сих пор было важно? — Что она почувствовала? О чём подумала? — Эрик, разве это имеет значение? Я ваша супруга, и… — В тот момент, когда вы вернулись, Эрик едва ли был в том состоянии, чтобы спрашивать, — он прикрыл глаза, вспоминая моё возвращение, наверняка всё ещё подчас казавшееся ему ирреальным сном. — Помнится, вы были счастливы уйти с виконтом, когда Эрик вас отпустил. — Рауль здесь вообще ни при чём, — я покачала головой, чтобы снова убрать непослушные волосы. — Поверьте мне, Эрик, я… — Кто же причастен? — он наклонился ближе, и желтизна его глаз показалась мне слишком пронзительной. — Я… — я вздохнула, опуская глаза. — Хорошо, Эрик. Когда мы ушли, я действительно была счастлива, но… — Что-то произошло, верно? — он боялся. Боялся узнать правду, боялся услышать о том, что я пришла к нему, потому что мне некуда было идти… Но ведь это не так, Эрик. — Можно сказать и так. Я оказалась в головокружительных празднествах Парижа, совершенно к этому не готовая. Рауль регулярно выводил меня в свет, представлял высшему обществу и, наверное, просто наслаждался жизнью. — А Кристина? Наслаждалась ли она? — Я мечтала о тихом счастье, Эрик. О тихом счастье в Перрос-Гиреке, но Рауль сказал, что, может быть, в глубокой старости… Эрик откинулся назад, скрестив руки на груди. — Прошло всего ничего, а мне стало казаться, что… Что моя любовь к Раулю — отголосок детства. Он был моим лучшим другом, и я действительно была влюблена в него, но теперь, после этой истории… Наверное, я слишком стремительно повзрослела. Сказки, о которых я мечтала, иллюзии, которые строила, — всё это ушло в небытие, а взамен пришло что-то другое. Я была у матушки Валериус и говорила с ней, а она ответила, что… — я перевела дух и посмотрела на супруга, внимательно взирающего на меня, — что истинная любовь выше всяких сомнений. Вы понимаете? О, безусловно, вы понимаете, — я грустно усмехнулась. — Тогда я впервые задумалась о вас, Эрик. Я так хотела научиться любить так, как вы, отдавая всю душу, — прошептала я, больше не глядя на него. — Наверное, на это действительно способны лишь немногие. Эрик молчал, следя за языками пламени в камине. — Я поймала себя на мысли, что больше не боюсь вас. Я вдруг поняла, что вы глубоко несчастны и только поэтому жестоки. Я знала это раньше, но не могла отпустить ваши… деяния, но теперь я поняла: вы жили только мной, вы просили немногого, и я могла это дать, но сама раз за разом приносила вам страдания. Я неожиданно почувствовала, что без меня вам незачем жить. Последние слова утонули в моём судорожном вздохе. — Это было так странно, но я испугалась за вас. Вы ведь по-прежнему оставались моим Ангелом, моим учителем, а я постоянно забывала об этом. Рауль не понимал, что со мной, а я должна, понимаете, должна была снова оказаться здесь, чтобы убедиться, удостовериться… Вы дали мне кольцо, Эрик, чтобы я пришла к вам, когда вы умрёте, — я прошептала последнее слово, не желая говорить его вслух. — И я подумала, что вы знали, знали наверняка, что… — прозрачная слезинка прочертила на моей щеке солёную дорожку. — Вы оказались очень проницательной, Кристина, — промолвил Эрик с горечью и чем-то ещё, чего я не могла определить. — Я решила, что должна увидеть вас, но поняла, что после этого снова оставить вас было бы невероятно жестоко. Я хотела найти этого человека, перса, чтобы спросить у него о вас, но также осознавала, что просто узнать мне было бы недостаточно. Я разрывалась между противоречивыми чувствами, хотя Рауль едва ли замечал мои терзания, но, в общем-то, понять, что моя любовь к нему померкла, было на удивление легко. — Значит, вы оставили его? — Да. Я не знала, что тянуло меня к вам, но понимала, что это то, что мне необходимо. Так же, как и вам. Я написала ему прощальное письмо и передала матушке Валериус, сказав, что уезжаю на север, к себе на родину, — вряд ли они будут искать меня. И Рауль тоже: я просила его отпустить меня, и он отпустит, я знаю. Я боялась не успеть, Эрик, — совсем тихо закончила я, переведя взгляд со своих сцепленных рук на Эрика и столкнувшись с его взглядом, к которому давно привыкла. — Кристина могла бы быть счастлива, останься она там, в свете, — проговорил он. Я грустно улыбнулась. — С чего вы взяли, что теперь это не так? И встретила его чуть округлившиеся глаза уже тёплой улыбкой. Знал бы ты, отец, как мне было непросто… Но собственноручно созданное счастье — именно счастье — стоит любых невзгод и мук. Тогда, говоря об этом, я не была уверена, но теперь, вспоминая каждую нашу с Эриком беседу, я понимаю, что это действительно так. Мне понадобилось немало времени, чтобы убедить Эрика в том, что я не страшусь его лица. Ещё больше — чтобы однажды просто поддеть шершавую ткань и уронить на пол. Подойти и коснуться впалых щёк, дотронуться до некрасивого лба, до высушенной жестокой рукой Создателя кожи — и улыбнуться, и поймать его горькую слезинку, и приблизиться к тонким, невыносимым губам, искренне считая их самыми настоящими, самыми любящими… Мне нужна была не одна минута, чтобы найти в своей душе то чувство, которое заключается в слове „люблю“. Мне довелось не раз убедиться в том, что в любви никогда не бывает просто. Тем более — если ты любишь Эрика. Чувство пришло не сразу, но родилось, возросло и распустилось подобно цветку. Подобно алой розе. Я по-прежнему больше всего на свете любила слушать волшебную, неземную, чувственную музыку, достойную творящего её гения. Любила. Люблю. Есть ли что-то прекраснее, чем восторженный полет песни о нежности, исступлённые рыдания утраты и безудержное ликование воссоединения, заключённые в одном аккорде? Я счастлива, папа. Прошу, улыбнись мне с голубых небес — и я улыбнусь тебе в ответ. — Я люблю тебя, Эрик, — беззвучно молвила я, но маэстро понял и даже заключил меня в воздушные объятия, когда я прижалась губами к его маске, а затем сорвала её и отбросила прочь, не желая видеть бездушную, бесчувственную ткань на его всё-таки живом лице. Когда уже он сам поцеловал меня, словно богиню, словно высший дар, но по-настоящему, так, как мог только он один. — Люблю, — повторил он, и я заливисто рассмеялась, и мой смех подхватил весь дом, весь город, вся планета… — Густав? — тихо позвала я, пока Эрик продолжал обнимать меня. — Почему ты не сказал, что проснулся? — Я слушал музыку, — ответил сын, улыбаясь. Он родился удивительно красивым — может быть, Всевышний даровал Эрику долгожданное счастье за целую жизнь мук? — Я люблю слушать, как папа играет, — он подошёл к нам, и мой любимый муж ласково потрепал его по пшеничным волосам. Золотые огоньки в глубине взора Густава радостно засияли. — Я тоже, Густав, я тоже. Я безумно скучаю, отец, но теперь, когда я обрела семью, мне легко и радостно. Я счастлива любить. Я не знаю, зачем пишу тебе, ведь ты и так меня видишь и наблюдаешь за мной. Я невероятно благодарна тебе, потому что моя мечта о счастье осуществилась лишь благодаря чудесной сказке об Ангеле Музыки. Навеки твоя, Кристина Д.»