по меридианам мириадами

Солнце, обескровленное, душит зноем на границе между. У Сольхён загорелая полоска живота из-под топика и два колоска с пластмассовыми мёртвыми цветами. Чживон не пишет уже вторую неделю. Она убеждает себя, что (на самом деле) всё равно и что (на самом деле) это вовсе никакая не привычка – считать дни. Чживон сказал, выпуская в лакричную ночь вязкий сигаретный дым: тебе идут косы. Сольхён, пряча по-дурацки счастливую улыбку во влажных волосах, прошептала тихое: спасибо. Трава за её окном выжжена до болезненно желтого. на розовом кусте, прямо рядом (дотянись рукой) – шелушащиеся мёртвые цветы. Сольхён вплетает в волосы вылинявшие пластмассовые орхидеи и продолжает думать, что не считает дни. Чживон сказал: просто наслаждайся, малышка. Сольхён хотела улыбнуться, не могла – для неё всё, что говорил Чживон, никогда не было просто. Чживон аккуратно дотронулся пальцами до загорелой полоски живота и снова сказал: просто наслаждайся. Сольхён по-дурацки счастливо кивнула, краснея от пальцев чживоносвких, лежащих на её животе. Сольхён очень сильно хотела быть «просто», «просто» с Чживоном, не могла. Влажные волосы чёрными волнами по спине и душный ветер оседает солёными кристаллами на искусанных в кровь губах. Сольхён держит сломанные мёртвые орхидеи в руках. Она теперь до тошноты ненавидит всё мертвое - ведь сама внутри почти мертва. Чживон щурился забавно и мурлыкал под нос что-то прилипчиво навязчивое. Сольхён сидела на раскалённом песке близко-близко к Чживону, плечом к плечу буквально, и чувствовала кожей дурацкую глуповатую радость фейерверками в животе и счастье, впервые за долгое время. Чживон сказал: тебе бы пошли орхидеи. Сольхён не прятала улыбку в волосах, шепча тихое: спасибо. Море ночами похоже на жидкий мазут, почти недвижимое, лижет остатками скользкого тепла голые ступни. Сольхён поджимает пальцы, резко замёрзшие, и кусает солёные губы опять до крови. она больше не заплетает кос, больше не убеждает себя. во всём этом больше нет смысла. Чживон стоял рядом с ней, острым профилем в звёздную черноту, стоял до чёртовой невыносимости близко - дотянись рукою. Сольхён хотела дотянуться, не могла. Чживон сказал, усмехаясь: это было «просто», малышка. Сольхён не хотела кивать или улыбаться. Чживон сказал: храни цветы в волосах, малышка. И Сольхён, даже если бы сильно-сильно захотела «не», не смогла бы. Косы Сольхён обрезает ещё на третьей неделе. их не жалко, почти, лишь с пластмассовыми орхидеями теперь приходится сложнее. они падают ей в руки вылинявшими осколками былого фейерверка и радости с запахом чживоновских сигарет. Но Сольхён и к этому начинает привыкать. Чживона нет уже больше двух месяцев.