Дива

Они ее любимые. Ее отцы, ее дети, ее возлюбленные и ее телохранители. Ее Шевалье. Ее слуги. Ее любовники и ее жертвы. Навсегда. Они должны были бы быть счастливыми — неуязвимые, вечноживущие, прекрасные. Подчиняющиеся самой красивой женщине на свете. Тоже неуязвимой, тоже вечно живущей, и тоже прекрасной. Они должны были бы быть счастливыми. Но сложно представить существ, более несчастных, чем они. Когда-то она была влюблена в каждого из них. Когда-то она напоила их своей кровью и подарила им вечную жизнь, силу и неуязвимость. На этом ее любовь закончилась. С этого началась их жизнь. Их новая жизнь. Подчиненная ей. Жизнь ее преданных безвольных собак. Одержимых. Бесчувственных. Жалких. — Я готов убивать ради нее, — говорит Карл, и в его черных глаза светится безумие. — Я готов умереть ради нее, — улыбается Соломон, и его лицо кажется лицом невинного ангела. Они вместе так много лет, что надоело считать. Вместе, одержимые любовью и ненавистью к женщине, оживившей и убившей их. — Все это обман, — хрипит Карл. — Вино, которое мы пьем. Ты чувствуешь его вкус? Я — уже нет. Я вообще ничего уже не чувствую. — Кроме ненависти? — мягко улыбается Соломон. — Кроме желания убивать… — …ради нее, — заканчивает Карл. — А это ты чувствуешь? — мягко спрашивает Соломон, касаясь губами губ Карла. Она выбирала их, не планируя ничего наперед. Ей просто хотелось новых игрушек. Много новых игрушек. Старые слишком быстро ломались. Она могла бы заполнить мир своими Шевалье, но остановилась на пяти. Потому что ей никогда не нравилось поить кого-то своей кровью. Даже затем, чтобы потом иметь неограниченный запас крови для себя. Ей не интересно было создавать Шевалье. Гораздо интереснее было наблюдать за тем, как они спорят. Даже если в их спорах она не понимала ничего. Она не утруждала себя контролем за ними. Может быть, она единственная была виновата во всем. Но они никогда и ни в чем ее не обвиняли. Волосы Карла рассыпаются по костлявым белым плечам. Мужчина прогибается, прикусывает губу, чтобы не стонать и прячет лицо в сгибах локтей. Соломон движется размеренно и жестко, жестче, чем ему самому хотелось бы. Но Карл — одержимый убийствами ублюдок, из разряда тех, с кем белокурый Шевалье не привык нежничать. А еще Карл — единственное существо на всей планете, которое дорого Соломону. Не потому, что так решило проклятие, кровь или долг. А просто потому что… — Довольно, — хрипло шепчет Карл, срываясь на стон. — Я в порядке. — Ты будешь в порядке, — Соломон сжимает кулак в длинных волосах Карла, — когда перестанешь рвать мне простыни. Карл хрипло смеется, расслабляется, его руки, покрытые серой чешуей и увенчанные длинными ногтями, медленно приобретают человеческую форму. Потом они долго лежат в постели, прислушиваясь к воющему за окнами ветру. Соломон перебирает черные пряди волос Карла, удивительно гладкие, пахнущие цветами и кровью. — К кому ты возвращаешься? — спрашивает он с мягкой улыбкой, навсегда приросшей к губам. — К ней или ко мне? — Ты знаешь ответ, — хмурится Карл, кривит в усмешке тонкие губы. — Я, кажется, люблю тебя, — спокойно признается Соломон. Карл молчит, слушает шум ветра за окном, потом нехотя отвечает. — Я тоже. В темноте спальни бессмертные неуязвимые юноши, чудовища-хироптеры, сплетают пальцы. Они целуются осторожно и бережно, и в этот момент их совсем нельзя отличить от людей. — Ты готов был убить за меня, — смеется она, и в ее ослепительно-синих глазах пылает азарт. — А ты готов был за меня умереть. Карл и Соломон склоняют головы. Она, их создательница, их мать, их жизнь и их смерть, кивает темноволосому Шевалье. — Убей его. Ради меня. Они сражаются в человеческих обличиях. Хотя обличие не имеет никакого значения: их сила практически не зависит от него. Просто ей так нравится больше. Они сражаются, хотя им обоим известен исход поединка. Не потому, что один из них сильнее или слабее другого. Всего лишь потому, что они не смеют ослушаться ее. Соломон падает на колени и искаженная мутацией чудовищная рука Карла прошивает его грудь. — Я люблю тебя, — говорит Карл. — Но ее я люблю больше. Когда Соломон падает к его ногам, у Карла дрожат губы. — Ты все еще хочешь убивать ради меня? — весело спрашивает Дива, толкая носком сапога каменеющее тело Соломона. — Надо же, ты использовал кровь моей сестры и действительно убил его. — Ты приказала… — у Карла срывается голос. — Я хотела посмотреть, — пожимает плечами Дива и смотрит ему прямо в глаза долгим пронзительным взглядом. — Как ты будешь с этим жить. Когда она уходит, он плачет. У него, ее безвольной игрушки, ее несчастной жертвы, нет права даже убить себя. Ему остается лишь надеяться, что однажды она сама отдаст ему такой приказ. Однажды. Может быть — через сотни лет. А пока ему, ее любимому, ее отцу, ее ребенку, ее возлюбленному и ее телохранителю, ее Шевалье и ее слуге, ее любовнику и ее жертве, остается только плакать. Они должны были бы быть счастливыми. Но самая большая любовь — это всегда самая большая боль. Поэтому они несчастны. 23.12.2010