не подчиненное расписанию

Концентрация Кларк имеет скользкую особенность ничтожной устойчивости. Постижение искусства тайм-менеджмента видится до смешного безрезультатным, а заведенный для планирования блокнот с нелинованными листами – лишними ста граммами макулатуры, которые можно кинуть в костер и поджарить чертов зефир. Но она даже не любит зефир. Она не любит зефир. Не любит минеральную воду. Не переносит зеленый чай. Долгие взгляды. И свою соседку. Точнее, одну из двух. Быть законченной занудой, исключительной неряхой или закрытым к решению общих финансовых вопросов человеком – совокупность перечисленного или же как отдельные самостоятельные единицы – необходимое и… – …достаточное условие для несходимости нескольких человек в ограниченном пространстве, – заключает Гриффин. Подобные формулировки – остаточный математический максимум, дающий Кларк возможность превратить повседневную фразу в подобие ненавистной формулировки из конспектов. Лекса улыбается. И Кларк готова поклясться, что где-то в грудной клетке сводит, и она ничего не может поделать – только поджимает нижнюю губу и мягко улыбается в ответ. Естественно, Лекса не была той «одной из двух». Но она была одной из всех. Мозг Кларк работает медленно. Катастрофически медленно, когда дело касается чувств и прочей романтической чепухи. Он разгоняется лишь когда ситуация пишет ему бить тревогу. Чувства работают гораздо быстрее. Она не осознает, когда ее периодические развороты в сторону зависающей в экране ноутбука Вудс становятся больше похожи на зарядку для спины. И не имеет представления, когда подолгу смотреть на бегающие по клавиатуре пальцы Лексы переходит в привычное занятие. «Так делают только влюбленные. Но ты же не влюбилась», – твердит она себе и раздраженно удерживает себя от очередного нервного разворота, когда сквозь музыку слышит скрип ножек стула о пол и частые шаги. Да, реагировать на всяческие перемещения Лексы тоже входит в неприлично длинный и одновременно до нелепого глупый список вещей, которым она устала находить объяснения. Третий человек в комнате воспринимается неопровержимо лишним, и Кларк не уверена, следствием чего это является: вполне обоснованной установки, что три человека на жилплощадь в пятнадцать квадратных метров – это, по меньшей мере, жалко, или же личного отношения. Вудс резкая. Вспыльчивая. Но она бывает нежной. Она может быть таковой, и Кларк знает это. Они обнимаются. Много. Это такая же привычная и естественная вещь, как движение подверженных единому запуску планет по орбитам и прочая естественнонаучная чепуха. Однако естественность в размещенных руках Лексы на ее животе, перекинутые ноги через ее бедра или же ногти, рассеянно пересчитывающие позвонки на ее спине косит внезапное напряжение в мышцах, которые однажды натягиваются ровно в тот самый момент, когда Лекса совершает одну из своих привычных манипуляций. И тогда Гриффин понимает, что что-то определенно иначе. Она иначе смотрит на Лексу. Иначе реагирует на ее слова, осекаясь в попытке отпустить двусмысленную фразу, которая отчего-то видится теперь слишком интимной. Объятия – неловкие. Разговоры – осторожные. А взгляд – то, что Кларк берет под свой четкий контроль. Тяга к девушке заставляет Гриффин злиться на саму себя, поскольку все эти внутренние романтические потуги – конечная стадия какой-то извращенной преданности. Она признает свой внутренний романтизм. Признает, когда начинает удерживать себя от неосознанных прикосновений. Пресекать попытки смотреть на погрузившуюся в конспекты Лексу слишком долго. И слишком часто. Ведь все это слишком. Это настоящий пересыщенный концентрат молчаливой борьбы разума и влечения. Настолько сильного, что собственно запрещенное – теперь первопричина маниакального, жадного стремления сделать что-то глупое и необдуманное. Искусство – спасение для загнанного в переживания. Искусство – поле для «глупого и необдуманного». И Кларк начинает писать. Достает с полки коробку с акварелью и неосознанно выводит на пыльном слое сердечко. Прозаичная символичность. Вечера, погребенные под баночками с мутной водой и листами шершавой бумаги – скорее стабильность. И Лекса рушит эту стабильность, когда проводит ночь вне кампуса. И тогда Кларк понимает, какая несусветная глупость полагать, что разум и влечение – равно конкурирующие стороны. Контроль над чувствами – лишь катализатор иллюзии спокойствия. Но иллюзорное спокойствие – штука опасная и обманчивая. Это мина. И стоит этой мине взорваться при любом неосторожном движении – ты подрываешься сам. Кларк не спит. Меж ребер колотит, как в паническом ожидании перед началом экзамена, и где-то внутри неприятно тянет. Она уверяет себя, что разбегающаяся под кожей дрожь – лишь элементарное волнение за шатающуюся по ночным улицам в компании однокурсниц подругу. Но «подруга» звучит здесь также смешно, как и «элементарное волнение». Элементарное – в принципе, последняя характеристика творящемуся в голове беспорядку. И когда Лекса возвращается – рано утром, со стойким запахом крепкого алкоголя и сигаретного дыма, от взгляда Кларк не укрывается багровеющий след сбоку шеи. Она старается не пялиться, замечая, как ее мгновенно бросает в липкий жар. Лекса ведет себя расслабленно – порывисто обнимает, как и обычно, и, устало ворочая языком, с довольно расползающейся по лицу улыбкой посвящает ее в подробности прошедшей ночи. Кларк прилагает достаточно усилий, чтобы выглядеть в меру сконцентрированной и заинтересованной, но, по-честному, хочет, чтобы Лекса просто замолчала, скрылась где-нибудь в ванной. Выдерживая десятиминутную пытку, когда от натянутой улыбки уже сводит скулы, а попытки реакции на слова Лексы приближаются к отметке «катастрофа», та, наконец, хватает полотенце и, потягиваясь, удаляется в ванную комнату. Гриффин прислушивается к неясной ругани Лексы за дверью и неосознанно ждет ее возвращения, изображая занятость, сидя на кровати со скрещенными ногами и конспектом у коленей. «Так делают только влюбленные. Но ты же не влюбилась», – уверяет она себя. Уверяет и понимает. Что верить в это все сложнее.