Мальчик со спичками

В каждом прохожем вижу убийцу, В каждом ребёнке — Иисуса Христа. Маленький мученик отчаянно борется с уёбками вроде тебя. Дети — что-то вроде домашних животных — Можно погладить и пнуть ногой, Так же как пнули тебя однажды, мяса кусок больной!

      Из серо синего неба хлопьями медленно сыпались снежинки. Улицу окутал мутный мороз, пробирающийся сквозь дырки в одежде, остро кусая кожу. Натянутый по самые глаза шерстяной шарф неприятно колол обветренные губы из-за осевшего на него пара. Омертвевшие скрюченные от холода пальцы сжимали влажную пачку серных спичек. Под босыми ногами хрустел горячий снег, завывал холодный ветер и подбрасывал полы потёртого пальто. Хоть Леви и вышел из дома обутым, но какой толк в старых дырявых туфлях; тем более он их потерял, перебегая дорогу и стараясь не попасть под одну из карет, несущуюся во весь опор. Одной туфли он так и не нашёл в сугробе, другую утащил до омерзения противный рыжий мальчик, лицо которого было изрыто какими-то язвами полными грязно жёлтым гноем, чинно заявив, что из этой туфли будет отличная люлька для его ещё неродившихся детей. — Купите спички. Самые лучшие в городе, — снова и снова повторял Леви, подходя к каждому прохожему и тыкая им под нос несчастную сырую пачку с деревяшками.       Ответы людей были разные: от «Нет, спасибо» до «Отойди от меня, крысёныш!»; реакция была не менее разнообразной: дамы с демонически пурпурно-красными оттенками помады морщили напудренные носики, пахнущие горьким табаком мужчины, нахохлившись, отворачивались, с напускным недовольством бормоча под нос что-то нечленораздельное.       Ветер сорвал с крыши снег, бросив его осколками в и без того исцарапанное лицо мальчика. Холод выбил из глаз слёзы, которые тут же стёр новый поток колючего ветра. Леви отвернулся от хлёстких снежных ударов к стене. Руки на секунду согрелись, но вскоре одеревенели вновь, превращаясь в бесполезные ледяные куски плоти. Казалось, что кровь внутри кристаллизовалась и не позволяла пальцам двигаться. — Не видишь куда прёшь?! — за спиной послышался воющий низкий голос.       Леви резко обернулся и ткнулся во что-то тёплое и пахнущее жарким пивом. Преодолев желание стоять не шевелясь, будто ожидая, что его не заметят, он всё же поднял голову. — Ну, чё пялишься? Ты слышал, что я тебе сказал? — мужчина навис над ним, обдавая душным запахом дешёвого пойла, — Слышал?!       Леви задержал дыхание и зажмурился, с трудом смыкая покрытые снегом и инеем ресницы. — Господин, — прозвучал строгий голос, — Отпустите ребёнка.       Красное пропитое лицо скривило недовольством от услышанного, но всё же покорно отдалилось. Когда мужчина отошёл в сторону и поковылял восвояси, Леви увидел высокого роста жандарма с белыми от инея усами. — А Вам не нужны спички? — Леви протянул руку, показывая помятую пачку. — Нет, спасибо, — жандарм ухмыльнулся в усы, слегка презрительно глядя на пачку, — Лучше домой иди, а то совсем замёрзнешь, — он повернулся к мальчику спиной и, гулко чихнув, побрёл по улице, оставляя после себя следы от тяжёлых сапог.       Леви вздохнул — если он пойдёт домой без единого гроша, то Кенни в лучшем случае пошлёт его обратно, а в худшем…а в худшем убьёт. Или же это было лучшее? От одной мысли о побоях недавние раны засаднило, а голова закружилась сильнее от усилившегося холода и сосущего голода.       На улице уже стали один за другим зажигаться вереницей рыжие фонари. Небо стало поедать чернильное пятно ночи, а улица опустошаться от людей. Праздничные прилавки с разноцветными конфетами, стеклянными шарами и чудесными игрушками потихоньку покидали свои места, оставляя после себя лишь обесснеженное тёмное пятно на брусчатке.       Наконец Леви нашёл уголок за выступом дома. Тут он сел и съежился, поджав под себя побледневшие ноги. Наверное, отморозил… Тонкие ручонки тоже ничего не чувствовали. Было бы обидно и противно так сдохнуть. Взгляд из-под полуопущенных тяжёлых ресниц упал на пачку спичек. Леви сглотнул вязкий ком вины. Он робко вытянул одну спичку и… чирк! Спичка моментально вспыхнула, облизанная языком огня. Мальчик прикрыл её ладонью, и спичка стала гореть ровным светлым пламенем.       Тепло от этого ничтожного огонька полностью охватило Леви — почудилось, будто он сидит перед большой железной печью с блестящими медными шариками и заслонками. Огонь жарко пылал в ней, опаляя своим тёплым дыханием. Мальчик протянул озябшие руки и ноги к жарким лентам огня, чтобы хоть немного погреть их, — и вдруг… пламя погасло, печка исчезла, а в руке осталась лишь обгорелая спичка.       Он чиркнул еще одной спичкой, спичка загорелась, засветилась, и когда её отблеск упал на стену, стена стала прозрачной, как вода. Леви увидел перед собой тёплую светлую комнату. Посредине неё — стол покрытый белоснежной скатертью и уставленный таким же известково-белым дорогим фарфором; на столе, распространяя чудесный аромат, стояло блюдо с жареным золотистым гусем, начинённым приторным черносливом и печёными яблоками. Желудок предвкушающе заурчал, сводимый спазмом голода. Леви только-только потянулся дрожащей от радости рукой к еде, веящей праздником и таким дорогим и неизведанным домашним теплом, но… спичка погасла, и перед мальчиком снова встала непроницаемая, холодная и равнодушная стена.       Леви зажёг еще одну спичку. Светлое пламя начало разрастаться. Теперь он сидел перед роскошной и душистой рождественской елкой. Она была намного наряднее и богаче той, которую он увидел в сочельник, подойдя к дому одного богатого купца и заглянув в окно. Эта же была похожа на огромную юбку одной из танцовщиц на карнавале. Яркие рыжие свечи приветливо покачивались из стороны в сторону, отбрасывая блики на разноцветные шары, которые ютились рядом, практически закрывая ель полностью. У подола стояли горящие всеми цветами радуги подарки в обёртках. Золотые огоньки зажглись ярче, подзывая Леви ближе к себе. Он потянул к ним руки, но… спичка погасла. Огоньки стали уходить все выше и выше и вскоре превратились в холодные бесстрастные звезды. Леви поднял голову, запуская языки холодного ветра под шарф и пальто. Внезапно чёрное небо вспорола острая звезда, постепенно исчезая, но оставляя после себя царапину во всё небо.       Лёгкие и сердце неприятно заныли под рёбрами: «…когда падает звезда, чья-то душа уходит к Богу.» — не раз говорил Эрвин.       В памяти тихой болью всплыли робкие объятия и скомканные невесомые поцелуи в щёку. Он поёжился: «Война никого не щадит…» — так сказал Кенни, когда Леви принёс скомканное и мокрое от слёз свидетельство о смерти.       Хоть Кенни и ненавидел этого «придурка, к которому ты ходишь, пока меня дома нет»,но в тот промозглый вечер сам прижал к себе лихорадочно трясущегося в немой истерике Леви.       Он снова чиркнул о стену спичкой и, когда все вокруг осветилось от трепещущего огонька, увидел в этом свете Эрвина. Он был живой! С рукой, без сломанных рёбер, без крови, с целым лицом, без землистых от недосыпа кругов под глазами и без запёкшейся от крови дыры в виске. — Эрвин, — вскрикнул Леви, — забери меня! Забери меня к себе! Я знаю, что ты уйдешь, когда погаснет огонёк, исчезнешь, как та теплая печка и рождественская ель! Стой! Не уходи! Не оставляй меня!       Эрвин только слегка склонил голову и улыбнулся, растворяясь.       Леви торопливо чиркнул всеми спичками, оставшимися в пачке, ломая некоторым бурые головы. И они вспыхнули таким ярким пламенем, что, казалось, они сожгли всю тьму мира. Тёплые руки Эрвина подняли Леви с колен. Он прижал к себе маленькое тельце и коснулся губами холодеющего лба… * * * …На следующее утро за выступом дома нашли мальчика, лежащего на снегу. На его бледном лице лежал голубоватый румянец, на губах играла болезненная улыбка, но он был мёртв. Пушистые заснеженные ресницы были опущены, закрывая глаза. — Он хотел погреться, бедненький, — говорили люди, хотя даже не знали, что он был счастливее их всех вместе взятых. Они и не догадывались, что он встретил Рождественскую ночь с тем, кого, казалось, потерял безвозвратно.